Интересно, стал бы Мик делать все то, что делал, зная, что его грехи достанутся его ребенку? Если бы он знал, что все его плохое все равно убьет ее хорошее. Я обдумываю способы, с помощью которых планирую убить ее гребаного мужа-монстра. Я не могу подавить ярость, бурлящую сегодня в моих венах; надеюсь, я найду работу, чтобы выплеснуть ее до того, как мне нужно будет вернуться домой, потому что один только взгляд на нее сейчас заставит меня сорваться. Мне нужно сжечь это. Сегодня мне нужно кого-нибудь убить. Желательно кого-то плохого.

Когда солнечный свет становится немного теплее, и я понимаю, что приближается время, когда Каллум может проснуться, я начинаю идти обратно к машине, а в голове все время всплывают образы ее сломанного тела, они не соответствуют ее прекрасному лицу, ее ореховым глазам, ее детской улыбке и, что самое главное, не соответствуют ее душе. Она не такая плохая, как Мик или я. Она все еще ангел по сравнению с нами. Ее внешность не соответствует ее внутреннему миру. Она действительно сломлена; теперь понимаю, что она имела в виду, когда говорила, что я не могу ее исправить. Я не могу исправить эти шрамы, не могу стереть их. Но хочу, я так сильно хочу этого. Что меня действительно озадачивает, так это как она не превратилась в маньяка-убийцу и не прикончила его? В ее жилах течет та же кровь убийцы, что и во мне. Я всегда считал, что это то, что я не смогу изменить, даже если захочу, я рожден быть убийцей, как мой отец.

Я еду в сторону любимого места завтрака Каллума в Тейблвью. Он ест здесь каждый день, ведь готовить он тоже не умеет. Я паркуюсь и направляюсь внутрь, прекрасно зная, что Кэл опоздает. Я достаю телефон и пишу ему сообщение.

Опаздываешь.

Не получив ответа, я просто сажусь и заказываю крепкий черный кофе у вонючего официанта, который выглядит полураздетым в девять утра. Я открываю приложение системы безопасности на своем телефоне и проверяю камеры. Она все еще спит на моей кровати. Я смотрю, не шевелится ли она, не чувствует ли, что я за ней наблюдаю. Меня выводит из задумчивости рев машины Каллума, когда он паркуется у дома. Он, как всегда, одет в дизайнерский костюм, а его дикие волосы в беспорядке все равно выглядят дешево. Его походка уверенная и сильная, он никогда не выглядит иначе, чем босс, которым он и является.

Он подходит к нашему обычному столику и, прежде чем сесть, оглядывает меня и громко заявляет:

— Выглядишь дерьмово, Роуэн.

Спасибо, думаю я про себя, как будто не знал об этом, я даже чувствую себя дерьмом, мой друг.

— Спасибо, а тебе нужно подстричься. — Мой сарказм сочится в каждом слове. Он садится и скрещивает свои слишком длинные ноги. Я вижу, как он смотрит на меня, переживая, что я выхожу из себя. Я и вправду теряю голову. Мне нужен мой друг прямо сейчас. Не тот — «я босс мира Каллум», а тот, кто может помочь мне исправить это дерьмо, — Каллум.

— Ты уже решил свою маленькую проблему, Роуэн? — спрашивает он, и я вижу, что он действительно обеспокоен.

— Ее нельзя решить, Кэл, во всяком случае, не так легко, как я думал. — Я не смотрю на него, не хочу, чтобы он видел, как я расстроен из-за нее. Я пью свой кофе, словно он даст мне ответы на все вопросы.

— Нет, Роуэн, все просто: сделай ей документы, положи деньги на счет и отпусти на хрен! — Он говорит тихим голосом, чтобы его никто не услышал. Его гнев очевиден даже в шепоте, и я вижу, что его нелегко переубедить в этом. — Она не твой питомец, не твоя девушка, или женщина, или кто там еще. Ты не можешь оставить ее себе. Разве тебе недостаточно Кэсси, чтобы понять, что ты не можешь удержать девушку? Ты убийца Роуэн, хуже того, если она действительно знает это о тебе. — В его словах достаточно яда, чтобы убить меня. Я знаю, что Каллум всегда будет винить меня за Кэсси, он любил ее.

Я знаю, что он прав, но не могу отпустить. Я не хочу рассказывать ее историю, Боже, она не хотела ее рассказывать, но мне нужно, чтобы Каллум понял. Он не поймет, и никто не сможет понять, не увидев. А ему нужно увидеть.

— Кэл, ее муж был ублюдком. Он сломал ее. Я не могу сломить ее, она и так сломлена. Она не хочет уезжать, она хочет остаться. Это ее дом, по крайней мере, единственный, который она когда-либо знала.

Глаза Кэла смотрят на меня, и я понимаю, что он беспокоится обо мне, обо всей этой ситуации. Он не доверяет мне находиться рядом с кем-либо в течение длительного времени, боясь, что я могу убить их или просто побыв рядом со мной, и тогда они покончат с собой. Он не понимает. Я прокручиваю записи с камер наблюдения прошлой ночи и замираю на снимке ее спины. Я увеличиваю его до такой степени, пока он не становится четким, и с трудом могу смотреть на него снова, когда передаю телефон Каллуму. Я вижу, как он тяжело сглатывает и засовывает пальцы в воротник, пытаясь ослабить его. Его глаза не отрываются от картинки ни на секунду, и я вижу, как в теле Каллума нарастает та же ярость, что и у меня. Его кулаки сжимаются, и он скрежещет зубами. Нам не нужно больше говорить об этом, мой друг все понимает. Он возвращает мне телефон, когда нам приносят еду на стол. Я больше не хочу есть, когда вижу, как ее тело снова ломается, и мне снова хочется блевать. Я вижу, что у Каллума тоже пропал аппетит. В его голове крутятся мысли, и он не сводит с меня глаз. Я вижу, что его телефон вибрирует по всему столу, но он просто игнорирует его. Я первый нарушаю наше молчание.

— Я собираюсь убить его, Каллум.

Он кивает головой. Он знает это. Мы свободно разговариваем, теперь напряжение между нами спало. Я объясняю, почему этот ублюдок сделал это. Рассказываю Кэлу свой план, как попытаться помочь ей снова жить, что, возможно, мы сможем хоть немного исправить ее. Он слушает и задает мне вопросы, пока мы едим. Перед уходом, Каллум просит меня дать ему обещание. Я знаю, что мой друг очень обеспокоен тем, что я с кем-то так связан, он знает, что я чудовище, возможно, единственный, кто знает, насколько я — чудовище.

— Роуэн, если ты не можешь ее вылечить, и она хочет уйти, отпусти ее. Если она все еще хочет умереть, отпусти. Обещай мне, что как мой друг, как самый близкий брат или семья, которая у меня есть, ты отпустишь ее, если она захочет. Она не твоя. Я обещаю, что помогу тебе убить его, но поклянись прямо сейчас. — Я знаю, что он имеет в виду то, что говорит, и действительно должен дать это обещание, но не знаю, смогу ли отпустить ее. Во всяком случае, пока не могу. Но я лгу своему другу и соглашаюсь с его обещанием. Я знаю, что никогда не отпущу ее.

Мы оставляем друг друга на парковке, и я еду к своему здоровенному татуировщику Робину, у которого девичье имя. Я здесь постоянный клиент, он работает у себя дома, как истинный художник, у него нет желания быть амбициозным, и он настолько же ленив, насколько талантлив. Он набил почти весь мой торс и пополняет мое кровоточащее сердце цифрами почти ежемесячно. У самого Робина очень мало татуировок на загорелой коже, он утверждает, что не доверяет таланту другого настолько, чтобы позволить ему нанести чернила на свое тело. Однако я доверяю ему свое.

Когда я приехал, его жена Амия впустила меня в дом — потрясающая женщина, настоящая рокабилли-баба, вся в чернилах и пирсинге, все ее тело — искусство. Ее прическа в стиле ретро и макияж вызывают желание раздеть ее прямо в прихожей. Ее мать была родом из Индии, а отец, папа Каллума, имел светлую кожу, но у нее самая потрясающая кожа, которую я когда-либо видел. Я знаю, что не должен жаждать чужую жену, но Амия горяча во всех смыслах, чтобы заставить мою кровь биться в такт. Для меня есть что-то безумно сексуальное в женщинах с татуировками. Я их обожаю. Амия — сводная сестра Каллума, одна из многочисленных «бастардов» его отца, ее отправили в Африку, когда ее присутствие стало досаждать их отцу.

— Роуэн, прекрати пялиться на мою жену. Как ты, черт возьми, поживаешь? — Робин приветствует меня, похлопывая по спине за то, что я заглядываюсь на его жену. Мы обмениваемся приветствиями и поднимаемся наверх в его маленькую студию, из захламленного помещения открывается вид на океан, и я вижу несколько кораблей на горизонте. Я стягиваю с себя рубашку и сажусь на его кожаный рабочий стул.