— Подожди, придурок! — кричу, нащупывая свои дурацкие ключи от дома. Когда отпираю дверь, Каллум врывается в дом и набрасывается на меня, разъяренный, он хватает меня за горло и орет как сумасшедший:

— Что ты натворил, Роуэн? — Я растерялся. Я лег в постель пьяным и совершенно один. О чем он говорит? Каллум видит мое замешательство и отпускает меня. Отличный ход, я как раз собирался ударить его. Его глаза налиты кровью и опухшие. Интересно, сколько он выпил прошлой ночью, он все еще пьян и ведет себя как сумасшедший. — Ты не знаешь? — спрашивает он, задыхаясь, и осторожно заглядывает мне в глаза, пытаясь увидеть правду.

— О чем ты, блядь, говоришь в шесть утра, Каллум, у меня была дерьмовая ночь, мне нужно выспаться.

Теперь он смотрит на меня еще более подозрительно, на его лице появляется хмурый взгляд:

— Ты действительно не знаешь, да? Ро, ты сказал Кэсси, что уходишь?

Я киваю ему.

— Она ушла и не вернулась, я попросил ее отпустить меня. Она знает, что я не люблю ее. Но все равно говорит, что любит меня. — Отсюда и мое похмелье, придурок.

— Ты гребаный идиот! Тупой гребаный идиот! Ты знал, что Кэсси беременна, Роуэн? Да? — кричит он, тыча пальцем мне в грудь. Ужас на лице, несомненно, выдает меня, когда качаю головой, не веря его словам, и бросаюсь к ключам от машины и двери:

— О Боже, Кэл, где она? Кто тебе сказал?

Лицо Каллума становится белоснежным, и он опускается на кровать рядом со мной. Что-то не так, и он не хочет говорить мне об этом, тяжело сглатывая, как маленький испуганный ребенок.

— Выплюнь это, Кэл. — Я снова сажусь рядом с ним, злясь на него и до смерти боясь того, что может вырваться из его рта.

— Роуэн, полицейский коронер сказал, когда меня вызвали на опознание ее тела в три часа утра. Никто не мог связаться с тобой. Кэсси уехала отсюда вчера вечером и покончила с собой. Спрыгнула с крыши дома своих родителей. Мне так жаль. Чертовски сильно.

Я задыхаюсь и чувствую, как мой ужин из виски поднимается по горлу, обжигая, и я начинаю рыдать. Меня сейчас стошнит. Я нащупываю маленькое мусорное ведро, стоящее рядом с комодом, и вытряхиваю из желудка его огненное содержимое, пока в нем ничего не остается. Горло жжет так, словно я проглотил на завтрак лезвие бритвы. Каллум просто сидит там, белый как простыня, словно призрак, и не двигается. Она никогда не говорила мне, почему? Я не давал ей шанса, вот почему! Меня вдруг охватила ярость за ребенка, которого она у меня украла. Я сказал ей, что не могу никого любить, вот почему, и она поняла, что я не могу любить ни ее, ни нашего ребенка, и решила прыгнуть. Чувствую, как желчь снова подступает к горлу. Это все моя вина. Еще два числа, которые все по моей вине. Мое холодное сердце убило Кэсси, она мертва, потому что я не смог ее полюбить.

Каллум ждет, просто сидит, а я продолжаю свои действия: сначала мне плохо, потом злюсь, бросаю и разбиваю все, до чего могу дотронуться, кричу и воплю, но от этого не становится лучше, это сжигает меня изнутри. Я проклинаю Бога и всех гребаных святых. Потом плачу. Я оплакиваю своего ребенка, которого, возможно, смог бы полюбить. Плачу о том, что у меня никогда не будет такого шанса. Потом встаю, оставляя Каллума сидеть на моей кровати и смотреть, как я расклеиваюсь на его глазах, и иду прощаться с родителями. Хмурый день соответствует кладбищу и моему настроению. После этого заезжаю в морг, куда привезли тело Кэсси, и прощаюсь с девушкой, которая любила меня, даже когда я не мог полюбить ее в ответ, и с ребенком, которого никогда не узнаю. Ее тело холодное и синее, жизнь покинула ее тело. Я слишком хорошо знаю, как выглядят ее глаза за закрытыми веками. Знаю, что, возможно, это не моих рук дела, но мое сердце сделало это, я сломал ее, я убил ее. Я — монстр, самый худший, мать его, монстр. Снова отключаю чувства и больше, клянусь себе, не показываю их. Мне нужно оцепенеть, стать холодным и жестким. Когда оставляю все эмоции в морге, идет сильный дождь, и я чувствую, как ледяная вода впитывается в мою одежду, пока не оказываюсь в машине и уезжаю. Направляюсь прямо в аэропорт, подальше от всего этого кошмара. Я знаю, что никогда не вернусь в Ирландию. Это больше не дом. Здесь лишь могилы моей семьи. Кто захочет жить на кладбище?

Воспоминания о Кэсси каким-то образом делают эти новые чувства еще хуже. Я сломал Кэсси, и в этом была моя вина, и я так и не простил себя за это. Она хотела умереть, Эллия тоже хочет. Это были два самых тяжелых числа, выжженных на моей коже. Я лишил ее жизни и жизни нашего ребенка без взаимной любви. Единственный раз, когда чувствовал что-то подобное тому, что чувствую сейчас, был день, когда Кэсси прыгнула. Чувство вины. Горе. Гнев. Раскаяние. Печаль. Но Кэсси была мертва, я не мог спасти ее, не мог исправить то, что сделал с ней. Я не мог любить ее. Возможно, на этот все получится. Не я сломал Эллию, но, возможно, смогу ее исправить. Но все, что я могу предложить ей, — это месть. Я могу забрать его жизнь в обмен на то, что он сломал ее. И я заберу его жалкую жизнь. Я хочу что-то чувствовать к ней, почти сказать, что хочу любить ее, но не думаю, что смогу.

Единственный номер, который не нанесу на свое тело, — ее. Эллия не умрет; мне и так пришлось приложить слишком много усилий, чтобы убить ее. Что, если сломаю ее еще больше, оставив у себя? Что, если уничтожу и ее, что, если то, что я держу ее, убьет девушку?

ЭЛЛИЯ

«Какие глубокие раны затягиваются без шрама?»

~ Лорд Байрон

Я снова плачу, чтобы уснуть. Сквозь стены слышу грустную музыку Роуэна, он пытается заглушить меня, уверена. Эмоциональные песни заставляют меня плакать еще сильнее, так что его план не самый продуманный. Интересно, не делает ли он это специально, чтобы я чувствовала себя так, словно мою жизнь разрывают на части и все уродство обнажается и выходит на поверхность, где я должна с ним столкнуться. Когда живешь в этом, ты можешь игнорировать это, чтобы выжить, но теперь все кончено, и я должна признать, что я такая, какая есть. Уродливая, внутри и снаружи.

Кошмары не дают мне покоя сегодня. Они снятся довольно часто. Я просыпаюсь раньше, чем успеваю опомниться. Обычно принимаю снотворное, чтобы хоть немного поспать, а не смотреть всю ночь на повторе свой собственный фильм ужасов, но здесь, в своей маленькой тюрьме, у меня нет такой роскоши.

Сегодня речь снова пойдет о моих детях, да, о детях. Ренцо вырвал из моего тела шесть невинных малышей. Каждый раз он ждал немного, чтобы я влюбилась в них еще больше, прежде чем прийти и забрать то, что принадлежало ему, с помощью своего дьявольского доктора. Каждый раз после этого меня на несколько дней запирали в темном месте, где я жила в собственной грязи и печали. Я молилась о смерти каждый день. Я хотела умереть. Я умоляла, потому что не могла больше жить. Однажды я попыталась покончить с собой; Ренцо нашел меня, спас, а потом наказал за попытку забрать то, что принадлежало ему. В тот раз он бил меня ногами и руками, царапал, резал и сжигал, казалось, целую вечность, и после этого я несколько недель была как тряпичная кукла, однако ему это только нравилось: тряпичную куклу легко изнасиловать, она не пытается бороться. Мое тело было сломлено, но мой разум так сильно хотел выжить, но в конце концов он сломал и его, и я полностью отключилась. Я лежала неподвижно, пока он избивал и насиловал мое тело. Я перестала бороться; борьба усиливала боль, но ее никогда не хватало для убийства, только чтобы напомнить, что я все еще жива. Я ненавижу его, ненавижу с каждым ударом моего бесполезного сердца. Убью ли я его? Нет, кто тогда заплатит за мои грехи? Этот порочный круг смерти должен закончиться. Я верю, что грехи моего отца были оплачены моей болью и сердцем. Мой приезд домой — это мое новое начало, когда я наконец-то могу попробовать жить. Даже если это означает просто быть здесь и никогда не уезжать, я дома, и я живее, чем была за последние восемь лет.