Роуэн обнял меня сегодня, когда я плакала, как ребенок, на полу, казалось, часами. Его атлетические руки были сильными, но нежными, они не причиняли вреда, просто держали меня. Ненавижу, когда ко мне прикасаются, но его прикосновения не вызвали во мне паническую атаку. Я чувствую, что слезы убрали во мне этого капризного ребенка. Его тело было таким сильным, таким безопасным и таким теплым. Он пах так чисто и мужественно, что в его запахе не было ничего сладкого. Всего пару минут в его объятиях я почувствовала себя в безопасности, на несколько минут я совершенно забыла о смерти. Я чувствовала, как ко мне понемногу возвращается желание жить. Черная дыра жизни никуда не денется, я знаю это, но на несколько минут я смогла подумать, что, возможно, я действительно смогу жить, здесь, с Роуэном. Его гнев напугал меня, я почувствовала, как страх сковал изнутри, хотя я знала, что он не причинит мне вреда. Точнее, не причинит моему телу, но я знаю, кто он такой и чем занимается, поэтому знаю, что он может причинить мне вред множеством других способов. Просто находиться рядом с убийцей было достаточно больно, я должна была это знать.

Роуэн говорит, что хочет меня исправить. Не уверена, что меня можно исправить, но думаю, нужно попытаться. Я хочу остаться здесь, быть дома и начать все сначала, у меня нет никого, кроме Роуэна, поэтому просто нет выбора, кроме как доверить ему свою жизнь. Мою уродливую, гнилую, сломанную жизнь. У меня нет ни малейшего желания покидать это место, и если я буду держаться за этот крошечный клочок воли, который есть, чтобы жить сейчас, он должен быть здесь, дома.

Интересно, он не спит? На часах уже три часа ночи. Я никогда не смогу заснуть, кошмары сегодня снова, думаю, начнутся. Они, подобно акулами — кусают меня каждый раз, когда закрываю глаза. Я хочу рассказать Роуэну правду; хочу начать все с чистого листа. Если хочу жить здесь, мне нужно, чтобы он позволил мне, а он не собирается оставлять это так.

Я открываю дверь так тихо, как только могу, и направляюсь к двери Роуэна; по крайней мере, он никогда не приходил и не запирал меня. Я тихонько стучу, но музыка все еще слышна, так что если он спит, то не услышит меня. Стучу еще раз, быстро теряя интерес, и поворачиваюсь, чтобы уйти в свою комнату. На полпути слышу, как открывается его дверь, и, когда оглядываюсь, он смотрит на меня из-за угла.

— Можем поговорить, Роуэн? — Он смотрит на часы. Я смотрю на его обнаженную грудь, покрытую чернилами, почти полностью черными, с замысловатыми рисунками и письменами. Вау! Я задерживаю дыхание, ожидая, не встречаясь с ним взглядом, я не могу оторваться от человеческого холста передо мной. Его волосы взъерошены, а по глазам понимаю, насколько парень устал.

— Конечно, заходи. — Он полусонно ворчит. Я действительно думала о том, чтобы пойти на кухню или в гостиную, но мой мозг не может работать из-за произведения искусства, которое я только что увидела. Я следую за ним в его комнату; его запах окружает меня, когда переступаю порог, и у меня перехватывает дыхание, когда вдыхаю его. Он хватает футболку и прикрывает свою красивую грудь; я почти разочарована, потому что хотела посмотреть поближе. Я задаю себе вопрос, как выглядит история Роуэна? Его история написана на его коже татуировками, а моя — в ужасных шрамах. Он рассеивает мой мозговой туман, хватая за руку и увлекая за собой на маленькую кушетку у подножия его кровати. Я вздрагиваю от его прикосновения, и он тут же отпускает меня. Сердце колотится так сильно, что слышу только его стук и ощущаю его барабанный бой внутри.

— Говори, я выслушаю тебя, Эллия. — Его тон почти жестко, но глаза говорят совсем другое — более мягкое. Эти голубые глаза, которые выдают его эмоции каждый раз, когда он открывает рот, чтобы заговорить.

— Он причинил мне боль, Роуэн. — Мне удается выговорить слова грубым скрипучим голосом, который показывает, насколько я близка к слезам. Я не хочу плакать, но знаю, что буду. Больше не могу отключиться, потому что мне это не нужно.

— Знаю. — Его ответ быстрый и отрывистый. Он пытается устроиться поудобнее на сиденье рядом со мной. Сегодня он выглядит неловким и суетливым. Он хотел знать, и если я не сделаю этого сейчас, то уже никогда.

Глубоко вдыхаю, прежде чем начать рассказывать об ужасах своего брака.

— Нет, не знаешь, Роуэн. Совсем. — Я опускаю плечи вперед, пораженная и готовая рассказать ему о том, что было моей реальностью в течение последних восьми лет.

Я пересказываю историю своей брачной ночи, избиения и изнасилования, и по мере того, как слова льются из меня, мне становится легче, словно они вымывают все из меня, но, выпустив все это, я вижу, как в глазах Роуэна нарастает чистая ярость, они больше не мягкие; его взгляд прожигает всем тем огнем, который есть в нем. Знаю, он нехороший человек, и его глаза предают его сейчас, показывая мне, что огонь, который горит в его душе, жарче, чем в аду. Его большие руки сцеплены перед собой, он склонился на колени, стараясь не смотреть на меня, стараясь не сорваться и не сломаться под бременем грехов моего отца. Я объясняю Роуэну, кто такой Ренцо и почему он выбрал меня своей женой, что мои страдания — это наказание за то, что он потерял мать и ее нерожденного ребенка. Роуэн не произносит ни слова, пока рассказываю о бесчисленных способах, которыми меня ломали, били и лишали человечности. Ему и не нужно ничего говорить, я вижу, как гнев напрягает каждый мускул его тела с каждым моим словом. Я не рассказываю ему о своих детях. Не могу поделиться этим ни с кем. Их крохотные сердца — это моя печаль, которую я должна нести одна.

— Он обжигал меня, истерзал мою кожу, колол, бил и пинал при каждом удобном случае. Он никогда не бил меня по лицу, рукам или ниже колен, чтобы никто не видел моих ссадин на теле. Но шрамы никогда не исчезнут, могут немного поблекнуть, но они будут вечно напоминать мне об этом дьяволе.

Я замолкаю, и мы просто сидим в тишине. Кажется, с души спал груз в десять грузовиков, и теперь мои мучения не только мои собственные, но и Роуэна. Он сидит, положив голову на большие руки, и смотрит в пол между коленями. Отодвинулся от меня так далеко, как только позволяет диван, но чувствую, как от него исходит жар гнева. Я закрываю глаза и выпускаю несколько последних слезинок, сидя и пытаясь просто дышать. Челюсть Роуэна тикает, как бомба замедленного действия, он сжимает ее так сильно, что боюсь его гнева и того, что может за ним последовать.

— Покажи мне. Покажи каждую метку, которую он оставил на тебе, чтобы я мог заставить его заплатить за это, Эллия, встань и покажи их. — Его слова наполнены яростью и местью и выводят меня из состояния покоя, которое я обрела несколько секунд назад. Не могу показать ему свое сломанное тело. Его нельзя починить, но разум — возможно, только возможно. Мой взгляд говорит ему, что я не могу, умоляя его оставить все как есть. — Сейчас же, Эллия! — Он громко кричит, пугая, и мой мозг возвращается к жертве, к добыче, к тому, чтобы подчиняться и делать все, как говорят, чтобы не было так больно. Просто сделай это, отключись и делай, что тебе говорят, малышка.

Слезы непрерывным потоком льются по моему лицу, когда встаю и начинаю снимать с себя одежду, не в силах скрыть свое унижение от того, что он сейчас увидит. Я уже привыкла к тому, что меня много раз заставляли раздеваться перед Рензо, чтобы он мог осмотреть свои пытки. Я снимаю штаны, не глядя на лицо Роуэна; не хочу видеть его лицо, не хочу видеть то, что видит он, и я знаю, что эти глаза не солгут. Я поднимаю рубашку над головой и закрываю глаза так сильно, как только могу, и стою неподвижно, как только могу. Я не могу остановить слезы, они просто текут, а дыхание становится поверхностным. Знаю, Роуэн смотрит на меня, на каждый след от ожога, на каждый незашитый порез, на ужасный шрам на моем плече. Знаю, что он видит, я знаю и вижу это в зеркале каждый день, и это уродливо, так же, как и моя жизнь на протяжении восьми долгих лет. Я уродлива. Я больше так не могу, меня сейчас стошнит. Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не видел моего лица, и стараюсь не разрыдаться. Я слышу его слабый вздох, когда он видит мою спину, и падаю на пол, всхлипывая, полностью разбитая. Еще более сломленная, чем была, когда вошла сюда, потому что теперь кто-то знает о моем секрете. Он увидел мое уродство и знает, что теперь не сможет его исправить. Теперь он понимает.