Каллум тяжело вздыхает. Видно, что он не знает, что сказать. Поэтому я продолжаю говорить. Думаю, он так же эмоционально ограничен, как и Роуэн, но просто лучше вписывается в общество, обманывая всех нас.

— Я пошла сказать ему сегодня, что ухожу, и увидела, как он плачет. Я просто ушла. Я не могла смотреть, как он плачет. Убийцы не должны плакать, Роуэн не должен плакать. Ты когда-нибудь видел, как Роуэн плачет? Ты знаешь его всю свою жизнь, Каллум. Это я его сломала?

Плечи Каллума опускаются, его крупная фигура сгибается пополам, когда он наклоняется и прищуривается, глядя в пол, не глядя на меня.

— Только однажды я видел, как он проронил одну-единственную слезу. Он не плакал, когда умерли его родители. Я помню только одну слезу за все годы нашей дружбы, но это не моя история, чтобы рассказывать тебе, Лаури. Что я могу сказать, так это то, что, если Роуэн плакал, значит, что-то наконец тронуло его сердце и заставило почувствовать. Я не могу указывать тебе, что делать, Лаури, но знаю, что ты можешь разбить Роуэна на миллион осколков. Я также знаю, что он никогда тебя не отпустит, любишь ты его или нет. Он любит тебя и скорее умрёт, чем позволит уйти. — Каллум говорит мягко, пытаясь помочь увидеть того Роуэна, которого он знает всю свою жизнь.

— Я знала с той самой секунды, как Роуэн вошёл в мою комнату и раскрыл себя, что он не отпустит меня. Даже когда он сказал, что я могу уйти, я знала, что он не позволит. Подсознательно я всегда знала, что принадлежу ему. С той минуты, как он решил не убивать меня, я стала принадлежать ему. Я знаю, что монстр, скрывающийся под поверхностью, сделает всё, чтобы удержать меня. На мгновение мне кажется, что у меня синдром Стокгольма.

Мы больше ничего не говорим, в этот момент сказать больше нечего. Но перед уходом из сада, я выплёскиваю последние из бушующих во мне чувств.

— Я люблю его, Каллум. Но мне так страшно. Я чувствую, как паника поднимается в груди, просто признавая это вслух. Я так боюсь, что когда он поймёт, насколько я сломлена, он перестанет меня любить. У меня есть другие секреты, Кэл, о которых я не готова ему рассказывать. Те, о которых я, возможно, никогда никому не расскажу. Были вещи хуже, чем мои шрамы, Каллум. Вещи, которые я не могу отпустить, вещи, которые превращают меня в монстра внутри. Боюсь, если я полюблю Роуэна, то стану такой же, как он. — Я вижу, как Каллум сглатывает, и он останавливается, прежде чем повернуться ко мне.

—Ты думаешь, Роуэн не знает, насколько ты сломлена? Он самый сломленный человек, которого я знаю, Лаури, но вы двое, кажется, уравновешиваете друг друга, и это стоит больше, чем хранить какой-то секрет. Лаури, умоляю тебя, хотя бы раз, просто отпусти страх и панику, которые постоянно парализуют тебя, и посмотри, что может произойти. Что можешь получить, если полюбишь его и позволишь ему, чёрт возьми, любить тебя. Этот мужчина никогда никого не любил за всю свою жизнь, и он выбрал тебя.

Мы садимся в его машину и больше не говорим ни слова. Я знаю, что он прав, но не скажу этого вслух — его эго и так достаточно раздуто. Я всё ещё плачу, когда мы подъезжаем к моей машине. Каллум хватает меня за руку, когда я тянусь к двери, и смотрит мне в глаза. Я вижу, что он волнуется.

— Просто скажи ему, Лаури. Всё. И, ради всего святого, позволь ему любить тебя. Ты заслуживаешь этого.

Я просто киваю и выхожу из его машины в свою. Слова Каллума — позволь ему любить тебя — звучат у меня в голове всю дорогу домой. Мои глупые глаза не перестают плакать, потому что не могу заставить своё сердце и разум прийти к согласию. Я чувствую, как каждый мой вдох вот-вот разорвёт лёгкие. Я хочу снова стать бесчувственной. Больше не могу это испытывать, это причиняет боль. Даже не прикасаясь, он может ранить меня.

 Роуэн

«Я – тьма, я – свет. Я – луна и беззвёздное ночное небо. Полюби всё, что есть во мне, или, пожалуйста, не люби вовсе».

~ Кристофер Пойндекстер

Этим утром чувствую себя отвратительно, и дело не только в похмелье, вызванного целой бутылкой виски. У меня все затекло от того, что спал на улице на шезлонге всю ночь, мышцы ноют и скрипят, когда пытаюсь пошевелиться. Но хуже всего — это сердце. Оно болит. Сердце, в существование которого я никогда не верил, теперь ноет в груди, переполненное чувствами, которых не хочу. Я смотрю на себя в огромное зеркало в спортзале и не узнаю того, кто смотрит на меня в ответ. Я не знаю, кто я. Возможно, никогда и не знал. Мне так сильно хочется, чтобы она полюбила меня — всего, целиком, и хорошее, и плохое, и свет, и тьму, и винодела, и убийцу. Я знаю, это несправедливо просить об этом кого-либо, но я также знаю, что нельзя стереть плохое, и знаю, что никогда не перестану быть монстром, который скрывается внутри. Я не могу. Я рождён, чтобы убивать, воспитан для этого, и, что хуже всего, мне нравится быть убийцей.

Я опускаюсь на скамью и делаю то, чего никогда не делал. Я плачу. Слёзы текут по щекам, и за сорок два года это первый раз, когда я позволяю себе плакать. Мужчины не плачут. Мужчины не чувствуют. Мужчины вроде меня просто не могут. Но сегодня я позволил себе. Думаю, я нашёл, полюбил и потерял свою единственную любовь за одну ночь. Зачем она спросила меня? Она знает, кто я. Она знает, что это никуда не денется. Она боится меня. А я боюсь её ещё больше. Я боюсь этого сердца, которое ноет в груди из-за неё. Я не могу не думать, что если это то, что чувствовала Кэсси, то теперь я, наконец, понимаю её. Я бы бросился с крыши, лишь бы остановить эту боль. Я буду ждать, пока Лаури полюбит меня в ответ, даже если никогда не сможет. Я не отпущу её. Не могу. Она моя.

Я слышал, как её машина отъехала пару минут назад, так что теперь я совсем один. Дом кажется жутким и тихим без неё. Мне нужно с кем-то поговорить, но я знаю, что она с Каллумом, так что не могу просто позвонить, и после того, как она расскажет ему, что произошло, уверен, он не захочет со мной разговаривать. Но я знаю одного человека, который кое-что понимает в любви. Робин. Он, конечно, подумает, что я окончательно спятил, но мне нужно с кем-то поговорить, с кем угодно. Я принимаю душ и сажусь в машину так быстро, как только могу. Я даже не звоню ему, чтобы сказать, что приеду, потому что знаю, что у него тоже похмелье, поэтому он дома.

Амиа открывает дверь, в которую я стучу, и сразу вижу в её глазах понимание моего эмоционального состояния. Она просто смотрит на меня, качает головой и отходит, чтобы я мог войти. 

— Ох, Роуэн. Ты такой дурень. — Она проводит меня внутрь. — Робин в своей студии, один. Заходи.

Я поднимаюсь по лестнице в студию, где я и Лаури провели много часов. Моё тело кажется тяжёлым и слабым, пробежка только отняла у меня последние силы. Невозможно отрицать, что я зависим от боли, которую причиняет машинка для татуировок. Когда я открываю дверь, моё сердце бьётся быстрее —оно жаждет этой боли. Открыв дверь, вижу Робин, который смотрит в окно на Столовую гору. Он погружён в свои мысли, и мне почти жаль его прерывать. Он поворачивается и улыбается мне. Он действительно мой друг, и, кроме Каллума, он единственный, кто хоть как-то близок к тому, чтобы знать меня. Хотя я и сам себя не знаю.

Он не ждёт, пока я что-то скажу. Я просто падаю в кресло и снова закрываю лицо руками. Робин говорит за моей спиной, где я слышу, как он готовит стол.

— Ты любишь её, идиот, не так ли? — Я поднимаю взгляд на друга и улыбаюсь его жестокой честности.

— Как ты догадался, Роб? Я признался ей. Я рассказал о числах, о которых она спросила. Я не хотел лгать ей, просто не мог. — Я отвечаю побеждено, устало и чертовски обиженно.

— Я всегда знал, но тебе нужно было понять это самому, друг мой. Что она сказала, когда ты ей все рассказал? — Робин садится рядом со мной и начинает возиться со своим оборудованием, чтобы сделать мне татуировку. Видимо, раз уж я здесь и выливаю душу, он решил, что может заодно и поработать.