— Поклянись, что поможешь ему, Робин. Каллум ушел, и вы двое — все, что у нас есть. Мне нужно знать, что он не останется один. Ты должен пообещать мне. — Я знаю, что прошу многого, но Робин — это самое близкое к семье, что есть у Роуэна, а Амия — его единственная связь с Каллумом, единственным братом, который у него был. Он будет нуждаться в них. Эйвери будет нуждаться в них. Я передаю ему пачку конвертов, в которых лежат письма другого рода — письма, которые я написала Роуэну и Эйвери. Если Ренцо убьет меня, а я знаю, что он это сделает, я хочу, чтобы они прочитали их.

— Это девочка, чтобы ты знал, Роб. — Я нарушаю неловкое молчание между нами. 

— Я знаю, и она будет для нас с Амии семьей так же, как ты с Роуэном. — Мне нужно было услышать это от него. — Я должен рассказать ей об этом сейчас, Лаури. Я не могу хранить секреты от своей жены. Это слишком. — Честно говоря, я удивлена, что он еще не рассказал Амии. Я знаю, что он рассказывает ей все. Он даже рассказал ей о моих цифрах. Она расстроилась, но поняла. Я киваю. Я знала, что он расскажет ей, и знаю, что она будет в ярости.

После того, как я ушла от Робина, я выкинула записку из головы и решила просто жить настоящим — никакого прошлого, никакого будущего, есть только сейчас. Все, что у меня есть, — это сейчас. Мне нужно быть лучшей версией себя для нашего ребенка, мне нужно сохранить ее здоровой и внутри себя как можно дольше.

Мой врач назначил кесарево сечение через четыре недели. Я действительно хотела родить естественным путем, чтобы продержаться до последнего момента. Наличие даты и времени, когда родится Эйвери, означает, что у меня есть срок, до которого могу быть в безопасности и с людьми, которых люблю. Это пугает меня, я чувствую, как теряю контроль. Я чувствую себя беспомощной, и это подпитывает во мне что-то, что я теперь знаю, как выпустить. Не уверена, что Роуэн позволит мне работать с ним так поздно на последнем сроке беременности, но я все равно спрошу. И еще я собираюсь связать его и изнасиловать, если он скоро не сделает это сам. Он был очень честен со мной, как только я действительно начала показывать, что это было очень некомфортно для него и просто не возбуждало его. Я понимаю, не каждый парень считает беременных женщин сексуальными. Я, конечно, не чувствую себя сексуальной, наоборот чувствую себя толстой и некрасивой, если честно. Но это не значит, что я не хочу секса, на самом деле я хочу его больше, чем когда-либо.

Я чуть не подпрыгнула, когда Роуэн вот так просто согласился, чтобы я работала с ним сегодня вечером. Я была готова спорить, дуться, даже топать ногами, но он просто сказал "да". Думаю, он понимает, что мне это нужно так же, как я знаю, когда ему нужно выпустить тьму. Я чувствую, как она сочится из него, она поглощает его, и единственный способ успокоить этот шторм — это наблюдать, как жизнь уходит из глаз другого. Я не могу объяснить тому, кто не убивал, что это за чувство — оно успокаивает, заряжает энергией, освобождает и заполняет пустоту одновременно. Это потребность, которую нельзя объяснить и которую нельзя остановить.

Было легко убить ее, как только я услышала, что она сделала. Никто не имеет права принимать такое решение за другого, никто и никогда. Она заслуживала смерти, и мне понравилось убивать ее. Роуэну понравилось наблюдать, как я убиваю ее, я поняла это, когда на обратном пути засунула руку ему в штаны, а он раздевал меня глазами. Я чувствовала, как он смотрит на меня, пока я опустошала обойму на нее. Его глаза темные, и я понимаю, что сегодня вечером он нуждается во мне. Ребенок или нет, у нас будет грязный, животный секс. Я не хочу ждать, пока мы доберемся домой, но сейчас в машине у нас ничего не получится, я чертовски огромная.

Роуэн трахнул меня на своем столе; это было все, что нам обоим нужно. Я снова почувствовала контроль, его любовь, его демонов и его хаос в том, как он взял мое тело прямо там, и я отдалась ему. Я стала плохим человеком, думаю, я всегда была такой, но теперь я освобождена, чтобы быть самой собой. Татуировки на моей коже скрыли уродство Ренцо, но теперь у меня есть свое собственное уродство внутри, и я никогда не чувствовала себя такой свободной, такой спокойной с тем, кто я есть, и такой жаждущей будущего. Что-то происходит, когда ты становишься убийцей, ты понимаешь, что у всех нас есть ограниченное количество дней, чтобы жить. Ты понимаешь, что жизнь ничего не значит, и каждый из нас — расходный материал. Я знаю, что мое время ограничено, но это не значит, что мне не хочется жить. Наоборот, я хочу этого только сильнее.

Я просыпаюсь от боли и встаю, чтобы пойти в туалет, но сразу понимаю, что это не просто боль — у меня схватки. Вот оно; мое время вышло, прямо сейчас моя маленькая девочка рождается. Я кричу от боли, что-то не так, что-то не так. Я продолжаю кричать, надеясь разбудить Роуэна. Я добралась до детской, мне нужна моя сумка. Боль разрывает меня, я не боюсь её, но это что-то другое. Такое чувство, что это может убить меня. Это страх потерять мою маленькую девочку.

Все темнеет. Может, я мертва; не знаю, я не могу вернуться, так что это не паническая атака. Боль все еще разрывает меня пополам, и я не могу ее остановить. Пожалуйста, пусть Роуэн найдет меня, пожалуйста, пусть Эйвери будет в безопасности. Я не могу позволить этому ребенку умереть, лучше пусть умру я, пожалуйста, лучше пусть умру я. Чернота уносит меня от боли и паники.

Я открываю глаза — яркий свет, хлорка, я чувствую, как она жжет мои ноздри. Я ненавижу этот запах; я слышу звук бипера, когда постепенно начинаю понимать, где нахожусь. Внезапно я задыхаюсь от страха и паники, руками чувствую, что мой живот стал плоским, ребенок исчез. Где она? Я начинаю кричать и метаться в кровати, где она? Где Роуэн? Он здесь?

Крупная медсестра прижимает меня, ее локоть на моей груди, вдавливая меня в кровать, она говорит тихо, но твердо:

— Вы в больнице, родили ребенка, с ней все в порядке, с вами тоже. Малышка с вашим мужем. Если вы продолжите кричать, мне придется успокоить вас, и тогда вы не сможете пойти туда и увидеть их. Если вы успокоитесь, когда я отпущу, я могу отвести вас к ним через несколько минут. Хорошо? Вы успокойтесь?

Я вдыхаю и киваю ей. Она довольно страшная, но я хочу увидеть своего ребенка, хочу увидеть Роуэна. По крайней мере, он сдержал свое обещание. Он пошел с ней, он не оставил ее одну.

Ничто не могло подготовить меня к тому зрелищу, которое ждало в отделении интенсивной терапии для новорожденных. Роуэн спал на стуле, его грудь обнажена, и все его татуировки были на виду. Прямо там, где нарисовано его сердце, свернулся крошечный розовый ангелочек, спящий на груди своего папы. У нее трубки в носу, а вокруг нас пищат мониторы и аппараты. Я не слышу ничего из этого, и все, что я вижу, — только их двоих. Я поняла в тот момент, что ничто в этом мире не сможет забрать меня у них, ничто не сможет сравниться с этим моментом, с этой любовью. Эта маленькая розовощекая малышка окрасила самые уродливые части нас — любовью.

Мы можем быть монстрами, но сейчас, в данный момент, она была ангелом. Нашим ангелом. Эйвери.

Я не бужу их. Просто сижу и смотрю, как они спят, пока слезы тихо текут по щекам. Я плачу о своей маленькой девочке, потому что она может быть ангелом только некоторое время, а затем она должна найти свою тьму, своего монстра, свое уродство. Она не станет выбирать это, нет, она родилась в этом, как и Роуэн. Как и я. У детей убийц нет выбора.

Роуэн

«Познай свою тьму, чтобы увидеть: ты рожден в своем падении. Ты ужасно прекрасен, невыносимо человечен».

~ Миа Холлоу

Я проснулся и увидел, что Лаури держит Эйвери на руках. В тот момент она выглядела так прекрасно: ее темные волосы рассыпались по плечам, а в уголках ее карих глаз блестели слезы. Наша маленькая девочка была уже одета, и этот сладкий розовый комочек выделялся на фоне черно-красных татуировок на коже Лаури — что-то мягкое против ее жесткости. Я не знаю, почему это так работает, но в тот же миг понял, что убью любого, кто попытается причинить им вред. Мой монстр не будет сдерживаться, когда дело касается их.