Я пока не могу сказать, что чувствую. Я оцепенел, и единственное время, когда я не чувствовал оцепенения, — это когда Эйвери у меня на руках. Я не мог держать ее первые несколько дней после того, как вернулся домой и нашел Лаури мертвой. Я просто не мог ничего делать в те дни. Ее письмо вырезало мое холодное сердце из груди. Она знала, знала и не сказала мне. Это ранило меня так глубоко, что рана никогда не заживет. Боль, которую я раньше искал, теперь живет во мне, там, где раньше была Лаури в моем сердце.

Когда Робин отдал мне пачку писем, адресованных Эйвери, через несколько дней боль стала невыносимой, и я сорвался. Я хотел убить его за то, что он хранил ее секрет, я ненавидел и любил его за то, что он сделал, и больше всего мне нужно было, чтобы он не дал мне полностью развалиться.

Амия заботилась о моей маленькой девочке без остановки с той ночи, и я понял, что у меня был шанс развалиться, но теперь, теперь мне нужно быть ее отцом. Мне нужно было взять себя в руки и сделать то, о чем просила Лаури. Мне нужно было любить свою дочь.

И, Боже, как я люблю эту крошечную девочку. Сегодня горько-сладкий день, пока мы стоим здесь и прощаемся с Лаури. Не могу представить жизнь без нее, но знаю, что она хотела, чтобы я продолжал жить. Я боюсь, что это может быть слишком большим запросом для меня.

Я хочу пойти за Ренцо всем своим существом, но не могу предать ее желания. Она понимала его «почему», я — никогда. Все, что я видел, — это дьявол, который украл ее у меня. Дважды. Я не могу дождаться дня, когда он встретит свое наказание за то, что сделал с ней. Я только надеюсь, что узнаю, когда это произойдет.

Я попросил Роба и Амию переехать сюда и пожить с нами какое-то время. Я боюсь оставаться совсем один с Эйвери, и знаю, что мне нужно будет работать. Нет никакого способа жить без этого. Если я не мог отпустить это ради нее, то никогда не смогу. Я также не доверяю няням, я просто никому не доверяю сейчас. Я почти сразу закрыл кафе, не хочу, чтобы кто-то был на территории поместья, кроме семьи или персонала. Я не верю, что мы когда-нибудь будем в полной безопасности.

Солнце ярко светит на нас, когда мы выходим из маленького каменного кладбища и идем обратно к дому. Моя маленькая девочка начинает шевелиться и открывает свои сладкие глазки. Я вижу так много в этих двух крошечных глазах, но больше всего вижу Лаури. Я вижу любовь, которой она научила меня.

Я сделаю все возможное, чтобы быть отцом, которого она заслуживает. Но я пообещал ее матери, что она узнает, кто мы такие, и что она будет сильной.

Робин кладет руку мне на плечо. Это самое большое проявление физической привязанности, которое я когда-либо видел от этого здоровяка. Меня утешает, что они здесь сейчас, они тоже любили ее.

Амия была очень тихой, и я думаю, что ей сейчас так же больно, как и мне. Она потеряла так много в своей жизни; она понимает, каково это — родиться в этой тьме и искать лучики света при любой возможности. Она тоже скучает по Каллуму, как и я; мы перепробовали все, чтобы связаться с ним, но все наши попытки провалились. Амия даже пыталась выведать у Нила, где он, но он просто сказал, что Каллум ушел, и если она знает, где он, то лучше бы сказала ему. Наша маленькая семья может быть сломленной и уродливой сейчас, но мы есть друг у друга, и за кого можно держаться, хоть ненадолго.

Ничто не длится вечно.

Лаури

«Мой дорогой, найди то, что любишь, и позволь этому убить тебя. Позволь этому истощить тебя до дна. Позволь этому вцепиться в твою спину и тянуть тебя вниз, пока не останется ничего. Позволь этому убить тебя и поглотить твои останки. Ибо все вещи убьют тебя, медленно и ужасно, но гораздо лучше быть убитым любовью»

~ Неизвестный

Я еще не нашла способ уйти. Я наблюдаю, как он гуляет с ней каждое воскресенье днем, ее маленькая ручка в его руке. Ее темные косички подпрыгивают, когда она делает три шага за каждый его шаг. Мысль о том, что он заплетает ей косички, заставляет меня улыбаться. Я уверена, что он сам не может в это поверить. Они приходят сюда, чтобы поговорить со мной каждую неделю, они никогда не пропускают, я думаю, это единственный способ, которым он знает, как справляться с тяжелыми неделями сейчас. Я сижу на ограде и болтаю ногами, слушая, как он рассказывает ей обо мне; о том, как сильно я ее любила. Когда ей становится скучно, и она убегает играть с грязью или на качели, которые он установил на дереве, он говорит со мной.

— Я скучаю по тебе; она так похожа на тебя, что иногда мне больно просто смотреть на нее. Лаури, как я могу продолжать? Как я могу жить, когда в моей жизни такая пустота? Я так боюсь, что все испорчу. Что испорчу ее. Мне нужна помощь, мне нужна ты. —  Я стою за ним, пока он держится за мой надгробный камень обеими руками, и слезы падают на траву. Он никогда не плачет, кроме как здесь. В некоторые недели он сильнее, и он не плачет, но иногда просто не может держаться.

Я стою прямо за ним и кладу руку на его плечо. Я знаю, что он не чувствует меня, но только на долю секунду, как сейчас, я снова чувствую его, теперь у меня есть только эти мимолетные моменты. По мере того, как Эйвери растет, я знаю, что скоро мне придется уйти. Я нуждаюсь в них больше, чем они нуждаются во мне сейчас. Я смотрю на дерево, где она играет, и за ней я вижу то, что точно пропустила, и я не знаю, что думать. Если он видит меня, значит, он тоже мертв, но если он подойдет к Роуэну, значит, он все еще с ними.

Каллум медленно идет по гравию к воротам, за ним — миниатюрная женщина с огненно-рыжими волосами и веснушками на носу. Она держит его за руку, но идет немного позади, как будто боится того, что они найдут здесь. Я оставляю Роуэна и подхожу ближе к Каллуму. Слезы текут по его щекам. Он подстриг волосы, но отрастил бороду. Он выглядит хорошо, грустным, но счастливым. Он не видит меня, так что я понимаю, что он жив. Мне интересно, где, черт возьми, он был, Роуэн так нуждался в нем. В другой руке он держит сверток. Я иду рядом с ними, пока они не останавливаются у ворот; я захожу внутрь и сажусь с Эйвери под деревом. В этом году ей исполняется четыре года, она смотрит на меня, иногда я думаю, видит ли она меня. У нее особенные глаза, моя маленькая девочка, один — бурно-голубой, как у Роуэна, а другой — карий, как у меня. Роуэн называет ее своим драгоценным монстром. Нравится, когда он так говорит. Она именно такая — наш драгоценный монстр. Я вижу так много от него в ней, иногда она говорит что-то, и это как будто я открыла рот и заговорила ее голосом.

Она просто сидит и смотрит, как ее папа плачет. Он еще не заметил Каллума, а Кал стоит и наблюдает, как его друг, человек, которого он называл братом большую часть своей жизни, разваливается на части у моей могилы. Каллум оставляет красивую женщину у ворот и падает на землю, чтобы обнять своего друга. Я не слышу слов, которые они говорят друг другу, я пока боюсь подойти ближе. Я сижу с моей малышкой и наблюдаю, как двое мужчин воссоединяются, и их боль выходит вместе со слезами.

Каллум передает ему сверток, который был все это время в его руках, и я подхожу ближе. Эйвери на качелях, она немного осторожничает с незнакомцами, поэтому пока не подходит ближе. Я стою за плечом Роуэна, пока он открывает сверток и высыпает содержимое на землю. Окровавленный нож и фотография тела Ренцо падают на траву. Роуэн обнимает своего друга, и я знаю сердцем, что это сделал Каллум. Он сделал то, что я не позволила сделать Роуэну. Он освободил нас обоих. Женщина с рыжими волосами вытирает слезы и подходит к дереву, чтобы поговорить с Эйвери, ее мягкая улыбка и зеленые глаза так прекрасны. Я не знаю, что произошло или почему он здесь, но уверена, что возвращение Каллума домой означает, что теперь я могу уйти.

Я выхожу за ворота и иду через виноградники, пока не нахожу своего отца. Он берет меня за руку, и мы уходим. Мой отец был плохим человеком, но он любил меня настолько, что это не имело значения.