Ее лицо поднимается, и, хотя я вижу слезы, катившееся по ее щекам, я также вижу, что она услышала меня и, по крайней мере, обдумывает мое предложение. Ее тело стало немного мягче и расслабленнее, она уже не так сильно сжимает челюсти, ее рот изгибается по краям, намекая на улыбку. Я бросаю ключи от дома и машины на журнальный столик, показывая ей, что говорю серьезно. Она свободна.

— Мы заберем твои документы у моего друга Каллума завтра днем.

ЭЛЛИЯ

«Я сброшу всю эту кожу до самых костей, если это будет необходимо, чтобы поняли, что внешность — это не эталон красоты».

~ Кристофер Пойндекстер

Слова Роуэна звучат в ушах: я могу быть кем угодно, могу жить и остаться. Я чувствую, как страх перед всем этим поднимается в моем теле, и потребность в отступлении зовет меня. Я хочу спрятаться в своем сознании и попытаться переварить все это, но он просто сидит там и никуда не уходит. Я могу жить. Я свободна. Головой все ещё не могу понять, что такое свобода, ведь я так давно не имела ничего близкого к ней. Думаю, он может быть прав. Но я не хочу уезжать отсюда, здесь я чувствую себя в безопасности. Я не знаю, что там, снаружи, и боюсь этого больше, чем когда-либо буду бояться остаться здесь. Роуэн пугает меня, но не тем парализующим страхом, который я испытывала с Рензо, я не хочу, чтобы он бросал меня. Хочу, чтобы он был моим другом. Я знаю, Роуэн будет держать меня в безопасности, никто не причинит мне вреда, когда такой монстр, как он, охраняет двери моей жизни, и хотя я не уверена, что доверять убийце — это лучшее, что можно сделать. Что-то во мне, необъяснимая тяга, говорит, что могу доверить ему свою жизнь.

Я вздохнула, борясь со странными эмоциями, которые переполняют меня сейчас, я не хочу, чтобы у меня начался приступ паники, мне нужно дышать и сосредоточиться.

— Я хочу жить, Роуэн, хотя бы попытаться. Стать Лаури — человеком, которого у меня украли, и я хочу остаться здесь, это мой дом. Я боюсь почти всего на свете, а здесь я чувствую себя в безопасности, — говорю я, указывая на окна.

Я вижу, как он выдыхает, словно задерживал дыхание все это мгновение, и тут снова вижу его татуировки — они заставляют меня вспомнить как, я смущалась за ужином, глядя на них. Он даже заставил меня покраснеть. Там сердце, но оно неполное, сделанное из красивых цифр прямо над местом, где бьется его сердце. Некоторые цифры новые и необработанные по краям, он сделал их сегодня, а одна, всего одна, огненно-красная, в то время как остальные — черные. Мой разум размышляет над этими татуировками, пытаясь угадать историю: должна быть причина для этих цифр, для всего этого искусства, которое так искусно нарисовано на его плоти. Тело Роуэна — это холст из красок и слов, они перетекают по гребням его мышц и идеально совпадают с каждым контуром. Я вынуждена отвести взгляд от этого шедевра, когда он отвечает мне.

— Лаури, давай начнем жить прямо сейчас. Скажи, что ты хочешь делать в своей новой жизни? — Его голос стал более легким, как будто он почувствовал облегчение от того, что я не хочу бежать за холмы, то что мой мозг все еще говорит, что это правильный путь, но мое сердце велит остаться. Сердце — это голос, к которому я никогда раньше не прислушивалась, и, возможно, сейчас самое время начать; мои решения, принятые мозгом, до сих пор приводили не к самым лучшим результатам.

То, как он произносит «Лаури», так как говорил мой отец, так успокаивает и кажется правильным — это я. Ирландский акцент, уже не совсем очистился, но все еще сохранившийся, вьется вокруг имени, которое мне дали при рождении. Чего я хочу? Не знаю, но в голову приходит глупая мысль о том, с чего хочу начать. Я могу это сделать, могу жить, и мне больше не нужно бояться. Я никогда не перестану охранять свое сердце и чувства, но больше не позволю страху парализовать меня. Я могу сделать все, что захочу, даже если нет, то смогу.

— Первое, что я хочу сделать, — это покрыть каждый сантиметр своих шрамов рисунком, как у тебя на теле. Это красиво, и, возможно, если я покрою уродливое красивым, я смогу забыть об этом. Если не буду видеть это каждый раз, когда смотрю на себя, может быть, не будет так больно. Мы можем это сделать? — Я спрашиваю его с небольшой дрожью в голосе. Он решит, что я сошла с ума, и снова посадит меня под замок. Но я не могу видеть следы на своем теле и не попадать обратно в ад. Каждый раз раздеваясь, чтобы принять ванну или душ, я буду видеть их каждый день, а я не хочу попадать в ад снова и снова, это слишком больно. Когда вижу на коже след от ожога, я чувствую, как раскаленный конец сигары Ренцо вонзается в мою плоть, чувствую запах гари, как слезы, которые приходится сдерживать, застывают на веках, а хуже всего видеть улыбку на лице дьявола, когда он наблюдает за тем, как я пытаюсь не извиваться под его пытками. Он всегда побеждал. Мне нужно постараться выкинуть это из головы, мне нужно перестать вспоминать его каждый день.

Улыбка Роуэна становится все шире, а его голубые глаза танцуют от идеи, которую я только что ему предложила. Ему это нравится. Не знаю, почему мне пришло такое в голову, но знаю, что хочу сделать это, может быть, не все сразу, но хочу скрыть уродливое, а что может быть лучше, чем искусство. Боль будет напоминать, что мне больше не нужно бояться. Я свободна, и это то, что я выбираю, мой выбор — простая роскошь, которой у меня не было уже очень давно.

— Я позвоню и договорюсь с Робин о встрече с тобой. Вообще-то я думаю, это замечательная идея, но это больно, а я не знаю, нужна ли тебе еще большая боль, чем та, которую ты уже испытала. Лаури, если ты этого хочешь, мы сделаем это. — Кажется, ему искренне нравится моя безумная идея, но беспокойство на его лице, когда он говорит, как это больно, словно ждет, что я передумаю. Он ничего не знает о боли, я уверена, что татуировка на шраме никогда не сможет причинить такую боль, какую причиняла плоть при создании этих шрамов. Мне нравится моя глупая идея, и чем больше о ней думаю, тем больше хочется ее осуществить. Боль может быть катарсической, и боль может также исцелять.

— Я уверена. Я не боюсь боли, Роуэн, это единственное, чего я больше не боюсь. Лаури? Мне нравится. Звучит правильно. — Мне нравится, как мое настоящее имя слетает с языка Роуэна с его богатым ирландским акцентом. Его гравийный голос звучит как музыка для моих ушей. Впервые после смерти отца я чувствую, что у меня есть настоящая личность.

— Это твое имя, на самом деле для меня оно всегда было таким. Это имя Мик дал тебе в день твоего рождения. Он любил тебя, правда любил, и хотя я понимаю, что сейчас ты, возможно, больше не любишь его, он всегда любил тебя. — Его слова об отце резанули меня. Я не хочу говорить о нем сейчас.

— Роуэн, давай пока не будем говорить о моем отце. — Я не могу добавить ещё больше эмоций к тому, что чувствую сейчас, я могу выдержать только это за один раз.

— Ладно, если боль тебя не пугает, то что? — Он пытается завязать разговор, но я знаю, что он пытается проникнуть в то, что было моей жизнью в течение восьми лет, хочет узнать, что со мной сделали. Я могу сказать, что он чувствует огромную вину за то, что со мной произошло. Он не должен, но чувствует.

Что меня пугает? Все, кроме боли. Я знаю, что могу пережить боль. Я еще немного подумала, прежде чем ответить Роуэну. Я знаю, что есть вещи, которые ввергнут меня в панику и лишат чувств за секунду. Я боюсь очень многих вещей. Я должна была бояться всего.

— Жизнь пугает, люди пугают, а чувства просто до смерти. И прикосновения. Я ненавижу, когда ко мне прикасаются, это причиняет физическую боль, даже если не специально, мой мозг приравнивает прикосновение к боли. Мысль о том, чтобы когда-нибудь заняться сексом, полностью парализует меня. Я боюсь стольких вещей, Роуэн, слишком многих, чтобы даже перечислять их.

Сейчас я совершенно откровенна с ним, и мне должно быть неловко, но чувствую, что Роуэн знает все и без моих слов, так что могу выплеснуть всю душу сейчас, пока он не приказал мне рассказать ему. Я веду себя как дура.