— Они причиняют боль? — спрашивает она, проглотив еду. — То есть я знаю, что это больно, но насколько сильно? Эти огненно-красные края – новые? Там ты был весь день? — Она задает вопросы один за другим, не давая мне шанса ответить, пока не выплеснет их все. Очевидно, ей давно не с кем было поговорить, и ее разговорные навыки вышли на новый уровень.
— Да, новые, да, именно там я был, среди прочих мест, и да, они причиняют боль. Ничего похожего на ту боль, которую испытывала ты, но я стал наслаждаться этой болью, почти жаждать её. — Она впитывала мои ответы, и я видел, как она тщательно обдумывает каждый ответ. Никакого ответа, хотя я сказал ей то, что она хотела знать, и теперь закончила говорить. Я почти жалею, что она не включила музыку, сейчас крайне стало неудобно. Я возвращаюсь к запихиванию в рот изумительной пасты, чтобы не чувствовать себя неловко. Не люблю людей, но это просто странно. Я не привык делить с кем-то свое пространство, время приема пищи или свой дом.
Мы оба вычищаем свои тарелки дочиста, что свидетельствует о том, насколько плохо я готовлю. Я встаю, чтобы убрать наши тарелки, а она идет за мной на кухню, начинает раскладывать по тарелкам блинчики и яблочное пюре и садится обратно, скрестив под собой одну ногу. Я мог бы привыкнуть к такому ужину, не считая плохого разговора. Я сажусь и откусываю кусочек десерта – это просто рай! Очевидно, ей тоже нравится, потому что она даже не стала ждать, пока я сяду, прежде чем попробовать свой.
— Я обожаю оладушки, это просто потрясающе, спасибо большое. — бормочу я в перерывах между укусами райских блинчиков с корицей на своей тарелке.
— Блины, это блины. И всегда пожалуйста. Спасибо, что не убил меня, то есть за все... черт, прости. — Она вся взволнована, смущена и вдруг краснеет, и отводит глаза.
Ей тоже нужно немного поработать над своим фильтром «мозг-рот».
Она встает и выходит из кухни, унося с собой тарелку в свою комнату, и быстро идет по проходу, как будто собирается бежать, если я не буду за ней следить. Я решаю не идти за ней, а заканчиваю есть и убираюсь на кухне. Я вроде как уволил свою служанку до приезда Элии, так как объясняться с сумасшедшей пленницей было бы сложно, и теперь мне приходится поддерживать порядок в доме. Думаю, теперь могу нанять новую.
Я улыбаюсь: она точно разглядывала мою грудь. Ее глаза постоянно предают ее, я почти вижу в них ее мысли. Она никогда не спрашивала, что означают татуировки, — обычно это первый вопрос, который задают все. В отличии от нее, она никогда не спрашивала.
Плечо и бок теперь горят как в аду. Именно этой боли, жгучей, обжигающей кожу, которая длится несколько дней, я жажду. Она напоминает мне о том, кто я есть. Я плохой человек. Искусство Робин не меняет этого, просто мне легче смотреть в зеркало каждый день, но под ним я все равно остаюсь собой — уродливым убийцей.
Не позволяю ее доброте беспокоить меня; я знаю, что ей нужно время, чтобы разобраться во всем. Я поговорю с ней позже. А пока включаю музыку и мою посуду. Еда была такой вкусной, а готовка, похоже, как-то облегчает ее боль. Пойду-ка я, блин, за продуктами. Может, отпущу ее на новой машине, ей понравится выходить из дома.
Я погружаюсь в музыку, работу и ожоги на коже и на время забываю, что вчера убил двух мальчишек, а меньше часа назад трахал продавщицу машин в своем гараже. А еще о том, что в моей свободной комнате живет Лаури Спиллейн и она приготовила мне гребаный ужин, и ужинал с женщиной.
В голове снова стоит запах вчерашних мертвых лошадей, вытесняя вкусную еду, которую мы только что съели. Я домываю посуду, поднимаюсь в спортзал и начинаю бегать. Бегаю до тех пор, пока каждый дюйм моего тела не начинает гореть, а каждую мышцу не сводит, как пружина. После этого я все еще на взводе, но думаю, что смогу держать себя в руках, чтобы поговорить с ней, но сначала нужно принять душ. Будет жечь как ни в себя, но мне это необходимо. Я чертовски потный, от меня пахнет сексом, Барби и кровью. На самом деле это немного отвратительно.
Спускаюсь обратно в свою комнату и иду в душ. Пар заполняет все пространство, и я закрываю глаза: я вижу не ее шрамы, а глаза, и они делают со мной что-то непонятное. Вода обжигает свежие татуировки, усиливая боль, которую я жажду. Я не могу выбросить ее глаза из головы, что бы я ни делал, поэтому просто мою волосы и выхожу. Я снова отказываюсь от рубашки, так как она просто прилипнет и поранит голую кожу. Я надеваю пару тренировочных штанов и направляюсь в ее комнату. Хочу рассказать ей о своей идее, хочу помочь ей, и я действительно думаю, что сегодня она начала исцеляться сама.
Стучусь в ее дверь, но открываю прежде, чем она успевает ответить — мне плевать, я все равно войду. Она пугается моего внезапного вторжения и прыгает, как испуганный кролик. Я захожу и сажусь на диван напротив нее на кровати. Она читает какую-то кулинарную книгу, которую нашла на кухне. Она опускает ее и смотрит на меня, ожидая, что я объяснюсь.
Слегка прочищаю горло. Я нервничаю, что, черт возьми, со мной происходит, я схожу с ума, на самом деле мне кажется, что потерялся.
— Я хочу поговорить о прошлой ночи и о том, почему я сбежал, и я правда хочу обсудить с тобой будущее. Это если ты готова поговорить со мной, Элия.
Ее глаза встречаются с моими, и они говорят, что она напугана. Напугана до ужаса. Чувствую, как от нее исходит страх. На своей работе я постоянно вижу страх, люди боятся меня, смерти. Я чувствую ее страх. Ее частые резкие вдохи, вижу пульс на вене ее шеи, и как она вытирает потные ладони о покрывало. Мне нужно успокоить ее, чтобы мы могли поговорить как взрослые люди.
— Тебе не нужно бояться меня или страшится, Элия. — Черт, она выглядит еще более испуганной, и мне нужно постараться не показаться монстром, которым я являюсь.
— Я не причиню тебе вреда. — Я слишком стараюсь звучать мило, и это выглядит принужденно и странно.
Если только ты сама этого не захочешь. Откуда это вообще взялось? Кажется, в голове сейчас короткое замыкание, количество неуместных мыслей просто смехотворны.
Я вижу, как ее плечи немного расслабляются, и она несколько раз открывает рот, чтобы заговорить, прежде чем произнести хоть слово.
— Хорошо, Роуэн, давай поговорим, — тихо говорит она, опустив рукава на руки и стараясь не смотреть мне в глаза. Она боится меня.
— Но я больше не покажу тебе свои шрамы. Ты видел это, и Боже мой, это убило меня однажды, я больше никогда не покажу тебе, так что не проси и, черт возьми, не говори об этом. Я знаю, почему ты сбежал, и нам не нужно это обсуждать.
Просить её? Теперь понимаю, что именно это я и сделал, когда был в ярости, я сказал ей показать мне, я не просил, а приказал, и она не могла сказать «нет». Он так запудрил ей мозги, что она не откажется от приказа и подчинится без вопросов. Теперь я действительно чувствую себя мудаком.
— Я понимаю, что не могу тебя исправить, также знаю, что ты думаешь, будто это не моя вина, но я всегда буду винить себя. Вот что я думаю: Элия мертва, я убил ее, у нее есть свидетельство о смерти, и ее больше не существует. Да, ты жива, но ты не она и, если честно, никогда ею не была. Сейчас ты можешь быть кем угодно. Мне нравится Лаури Спиллейн, девушка, которая бесстыдно флиртовала со мной в подростковом возрасте, человек, которым ты была до того, как Мик умер и твоя жизнь превратилась в кошмар. Ты всегда была за ней, и, возможно, если научишься жить как она, ты сможешь жить по-настоящему. Я не могу тебя исправить, нет, но могу помочь тебе жить. Я не могу забрать это, но могу помочь тебе превратить это в нечто новое, ради чего стоит жить. Ты не умрёшь, во всяком случае, пока.
Я даже не делаю передышки между словами, иначе не смогу их произнести. Мне нужно, чтобы она снова захотела жить. Не могу стереть эти шрамы, но я могу немного исцелить ее сердце и разум, ровно настолько, чтобы она могла жить.
— Ты можешь остаться здесь; это и твой дом тоже. Я буду рядом с тобой, если ты этого захочешь, и оставлю тебя в покое, если ты этого тоже хочешь. Я дам тебе новое удостоверение личности, деньги и ключи от дома, и ты сможешь приходить и уходить, когда вздумается. Ты не пленница, ты можешь жить. Я хочу, чтобы ты жила. Твоя машина в гараже, и ты вольна делать все, что захочешь.
