— Я несколько дней провозился с уликой. И получил результат, — теперь он смотрел на меня серьезно.

— Что за улика? — оживилась я. — Почему раньше не рассказали о ней?

— Не был уверен, что смогу что-то из нее извлечь. Всего несколько тонких волосков на древке пики. Горин позволил мне осмотреть копье, и я заметил, как к древесине пристали эти волоски. Кто-то стер отпечатки пальцев. Чем можно их стереть в спешке?

— Носовым платком? — предположила я.

— Именно. В библиотеке нет ничего подходящего. Значит, это волокна остались от платка преступника, точнее от кружева с платка. Я долго изучал их под микроскопом, перерыл справочники, проконсультировался в лаборатории, и они подтвердили мою догадку — волокна кроме шелка содержат еще и паутину.

— Паутину? — не поняла я. — Ту, что плетет паук?

— Да, именно. Во Франции лет двадцать назад пытались использовать ее для изготовления шелка. Получилось очень дорого, от идеи отказались. Но некоторые мастерицы до сих пор плетут кружево с использованием паутины. Изготавливает его всего несколько артелей — это редкое производство. Это уже настоящая улика.

— Осталось найти платок. А вы против обыска у Сервье. Только не говорите, что продолжаете думать на Тита или еще кого из слуг. У них точно такого платка в кармане нет.

— Я не против обыска, я хочу, чтобы он дал плоды, а не позволил преступнику сорваться с крючка. Еще во время обыска библиотеки я обратил внимание на след за дверью. Впрочем, это и следом назвать нельзя — немного песка, несколько щепоток. Я собрал это и передал Горину. Он не воспринял всерьез мою находку, но приобщил к уликам. Предположил, что горничная проявила леность, но я так не считаю.

— А почему мне ничего не сказали?

— Просто не увидел смысла. Я уверен — кто-то стоял за дверью, когда в библиотеку вошел Сергей Николаевич. Это тот песок, каким посыпают улицы от гололеда.

— Ну почему кто-то? Вы же отлично знаете, что это Сервье.

— Пока рано говорить об этом. Одно дело подозрения, другое обвинения. Со дня на день я жду ответ из Парижа. И очень надеюсь, он прольет свет на многое. Впрочем, хватит о делах. Мне очень интересно ваше мнение о последнем стихотворении.

— «Хороша была Танюша»? Мрачное, но красивое. О жестокой ревности и эгоизме.

Уваров усмехнулся:

— Вы хотели сказать о мужском эгоизме.

— Не я это сказала, а вы, — возразила в ответ. — Ревность штука страшная, слепая, злая. Она не имеет половой принадлежности.

— Метко сказано. Мне стихотворение тоже понравилось. Хотя и не делает чести мужчинам. Да и Танюшу жаль.

Совершенно против моей воли мысли вернулись к Марине. Похоже, и Кирилл думал о ней.

Я была уверена — Марине льстит, что Уваров до сих пор волнуется при виде ее. Не знаю, что у них было, но она тревожит его.

— Вы не спросите меня о Марине? — поинтересовался он.

— Зачем? — спросила бесцветным голосом, стараясь придать вопросу максимум безразличия.

— Из любопытства.

— Ах, ну да, женское любопытство, куда же без него. Разочарую вас — я не любопытна, — нагло соврала в ответ.

— Или бесстрастны, — его губы тронула легкая улыбка.

— Дело идет к завершению, мы с вами скоро расстанемся, — Уваров перевел взгляд на темное окно.

А ведь он прав — как только дело будет раскрыто больше нас ничего не будет связывать. В груди пахнуло холодом, словно сквозняком.

— Так сложилось, близких друзей у меня нет, — продолжил он. — И я подумал, что мы с вами почти друзья, у нас много общего. Вот и захотелось, чтобы не было недосказанности. Наверное, вы правы, и надо оставить все как есть.

— Нет, вы меня не так поняли, — поспешно произнесла я. — Вы правы — у нас много общего, и я не хотела бы прекращать общение после завершения дела. Но и лезть к вам в душу, любопытствовать я тоже не хочу. Да и не умею. Как понимаю, Марина причинила вам боль. Если вам поможет разговор со мной, я готова выслушать. Хотя я бы посоветовала общаться на тему Марины не со мной, а с опытным психологом.

— Психиатром? — удивленно уточнил Уваров.

— С психологом. Это разные вещи. Психолог помогает разобраться в себе. Но, похоже, их в Москве нет или они еще не набрали популярности.

Очевидно, мне предстоит исполнить обязанности психолога. Вот только я смутно представляла, как происходит подобное общение.

— Заметил, что Марина вам не понравилась.

— Это было настолько очевидно? — напряглась я. И кто тут играет роль психолога?

— Вы ей не понравились еще больше, — не сдержал улыбку Уваров.

— И это вас обрадовало, — констатировала я. Ну да, я же вызвала ревность его бывшей!

— Пожалуй, вы правы.

— Вам приятно, что Марина злится из-за меня? — не стала употреблять слово «ревнует», слишком большую смысловую нагрузку оно несет в данной ситуации. — И да, Марина мне не понравилась. Самовлюбленная и самоуверенная особа с завышенной самооценкой. Красивая, знает, что нравится мужчинам и пользуется этим. Нет, такие особы мне не нравятся.

— Марина — моя первая любовь, — все-таки начал свою исповедь Уваров. — Мы знакомы еще с юности. Юношеская влюбленность переросла, как я думал, во взаимную крепкую и искреннюю любовь. Наши семьи дружили, и родители не возражали, когда я попросил у них руку и сердце Марины. В то время я закончил учебу в университете и начал работать в Департаменте внутренних дел. Подавал надежды, планировал сделать карьеру. Марина была счастлива, началась подготовка к свадьбе. Однажды на балу она встретила своего будущего мужа — дипломат в Вене, с высоким положением в обществе, состоятелен, обласкан при дворе. Завидный жених, хотя и старше Марины на пятнадцать лет.

— Ожидаемо, что она променяла вчерашнего студента на блестящего дипломата.

— Ну, я-то этого не ожидал. Марина разорвала помолвку, признавшись, что полюбила другого. Потом, очевидно, что-то рассказала Лопухину. На одном из светских приемов он публично пытался меня оскорбить. Я ему ответил тем же. Без дуэли было не обойтись. Сейчас я думаю, Марине очень хотелось, чтобы за нее дрались, это подняло ее положение в обществе.

— Была дуэль? — выдохнула я.

— Да. Все случилось намного глупее, чем я мог ожидать. Собственно, это я повел себя глупо. Поздно вечером накануне дуэли ко мне пришла Марина. Отменить поединок невозможно — это сразу ставит крест на карьере, а мужчина приобретает репутацию труса. Марина умоляла меня стрелять в воздух. Сказала, что Лопухин тоже готов это сделать. Формальности будут соблюдены, никто не пострадает. Я не соглашался. Марина плакала, говорила, что сердцу не прикажешь, что любит Лопухина. Но меня тоже любит, что разрывается между нами. Ну и… — Уваров замолчал, не зная, стоит ли продолжать откровения.

— Неважно, что было дальше, — я догадалась, чем купила согласие Уварова Марина.

— Ну да, вы все поняли. Последнее свидание оставило в моей памяти неизгладимый след и шрам на сердце. Я понял, что ошибался в Марине, но уже обещал ей, что не буду стрелять в Евгения. А слово я привык держать.

— После дуэли она вышла замуж и уехала?

— Да. Вот только Лопухин стрелял не в воздух, на поражение. К счастью, меткостью он не отличался. Я провалялся в постели два месяца. Выхаживал меня Оглоблин. Он приехал на место дуэли и был уверен, что не довезет меня до города. Но с его помощью я выкарабкался.

— И после этого не послали Марину куда подальше? И продолжили любить ее?

— Это была не любовь, а слепая страсть. А сейчас она отпустила меня. Неожиданно и мгновенно. Но в душе осталась пустота. Нет, это не плохо, скорее непривычно.

— Первая любовь редко заканчивается счастливо. Когда училась в выпускном классе, по уши влюбилась в одноклассника. Интеллигентный, умный, красивый, со здоровыми амбициями. Я гордилась, что он стал моим парнем. Потом наши дороги разошлись, он уехал поступать в Университет в Москву, я осталась в нашей глуши. Очень по нему тосковала. Через десять лет на встрече выпускников увидела его. Собственно, ради него и пошла на встречу, знала, что он свободен, надеялась на возобновление отношений. Мое разочарование не имело границ. Дима превратился в толстого пошляка. Куда делось его очарование? Ржал как конь, и вообще… — меня аж передернуло от воспоминаний — он пытался залезть ко мне под юбку жирными пальцами и лез целоваться, обдавая перегаром. — Люди меняются, а мы до поры до времени упорно продолжаем их любить.