Леонелла Марковна сидела за столом и листала досье. Она загадочно глянула на меня поверх полукруглых очков. Директор не признавала новомодные линзы. Помнится, когда я, тогда ещё студентка третьего курса, попала в её школу на практику, то старательно училась копировать этот пронзительный взор.

— Присаживайтесь, Евгения Михайловна. Мне нужен ваш взгляд эксперта. Сразу скажу, анкета соискателя мне нравится, и я настроена очень лояльно, но мне хотелось бы услышать и ваше мнение, ваши наблюдения со стороны, так сказать.

Я кивнула и уселась в кресло рядом. На часах пробило семнадцать, и в дверь постучали. Пунктуальная, это плюс. Мы с Леонеллой Марковной переглянулись. Вообще, конечно, при таких беседах должна была присутствовать завуч, но какая-то сезонная зараза косила наши стройные ряды.

— Войдите, — строго произнесла директор.

Дверь открылась, и я вцепилась в собственные коленки, чтобы не выдать себя неуместным междометьем.

«Что тебе здесь надо⁈» — грубо заорали мои глаза.

«И я тоже рад тебя видеть», — дружелюбно ответили глаза Иштефана.

— Степан Борисович, претендент на вакансию преподавателя истории, — представила Леонелла Марковна вошедшего знакомца. — Евгения Михайловна, наш всеми уважаемый педагог.

— Очень приятно, — вежливо улыбнулся гад.

— Не думаю, — вырвалось у меня.

Степан усмехнулся. Директор с любопытством покосилась на меня. Так, Женя! Что ты себя позволяешь? Ты профессионал или где⁈

Собеседование продолжалось более получаса, и за эти полчаса я успела вспотеть, внезапно охрипнуть, возжаждать воды и… И всё же Иштефан был принят. Уровень его знаний, диплом МГУ, опыт работы — впечатляли. Мне очень хотелось предложить Леонелле Марковне всё это проверить на подлинность, но я сдержалась: глупо выглядела бы только я.

— Что ж, отнесите документы в отдел кадров, Степан Борисович. Когда вы сможете выйти на работу?

— Завтра.

— Великолепно, — сладенько пропела директор. — Какие классы отдадим новенькому, Евгения Михайловна?

— Седьмой Бэ, — не задумываясь выпалила я.

А пусть знает!

Любопытство во взгляде директора полыхнуло пожаром на складе фейерверков.

— Ну и десятые, например, — попыталась я замять собственный взрыв. — Можно Пятый «А»… А вообще, знаете… Нет, пожалуй, Седьмой Бэ я не отдам.

Мне сделалось стыдно.

— Отчего же? — поинтересовался Стёпа.

— Там дети такие… нежные. А мне, при всём моём уважении, неизвестны ваши методы.

Или, наоборот — слишком хорошо известны. Наши взгляды скрестились.

— Евгения Михайловна, вы же проводите Степана Борисовича в отдел кадров? — мурлыкнула директор.

— Конечно, Леонелла Марковна.

Мы вышли.

Уроки давно закончились, и в школе стояла тишина.

— Зачем ты сюда пришёл⁈ — прошипела я, останавливаясь, когда мы отошли от директорского кабинета за угол.

— Жень, — он тоже остановился и посмотрел на меня. — По двум причинам. И одна из них — это ты.

— Ах, лишь одна из них⁈

Иштефан шагнул ко мне, обнял.

— Я скучал по тебе. Очень, Жень. Пожалуйста, дай мне шанс.

Покачав головой, я решительно высвободилась. Стёпа не стал удерживать.

— Можно тебя угостить кофе и поговорить?

— Нет.

Но кофе всё же было. Правда, через три дня. Потому что Стёпа и впрямь забрал у меня Седьмой Бэ, и я, переживая за новенького преподавателя, пришла на один из его уроков, едва у меня выпало окно. И поразилась тишине. Мои хулиганы просто сидели и записывали в тетрадку то, что рассказывал им стоящий у доски магистр. Учитель. Я прошла, села за заднюю парту, удивляясь с каждой минутой всё больше и больше.

— С меня кофе, — выдохнула, когда ученики стройными рядами ушли на перемену, и позади всех — Соколов.

С рюкзаком, набитым учебниками, за плечами. Тихий и очень-очень вежливый.

— Скажи честно, ты его бил? Угрожал ему? Применил магию? — тревожно спросила я, когда магистр отодвинул передо мной барный стул в кафетерии.

— Нет. Просто обрисовал перед юношей перспективы.

А потом Иштефан рассказывал мне всё то, чего я до сих пор не знала, а я молча откусывала шоколадные эклеры и пила латте.

— Ты должен забрать квартиру. Мы ведь так и не поженились, — заметила ему.

Он покачал головой:

— Я знаю, что тебе не нравилась бабушкина квартира. Помню, что она пугала тебя. И всё же ты продала её ради свадьбы, так что отнесись к моему подарку, как к простому возмещению убытков.

— Ага. Возмещение старой квартиры в хрущёвке Кириш видовой двухкомнатной в Питере. Не смеши меня.

— Ну… заодно и за моральный ущерб, — улыбнулся он.

Я едва удержалась, чтобы не плеснуть ему горячий латте в лицо.

— Даже не надейся. Никогда тебя не прощу. Мой моральный ущерб куда выше материальных убытков.

Поженились мы осенью. В конце концов, четырнадцатое сентября — это допетровский Новый год, а в Карелии бабье лето ещё красивее, чем зима. К этому времени самая упрямая из трёх «Н» — Ника — всё же простила моего незадачливого жениха.

После свадебной сутолоки мы лежали на просторной кровати у камина, моя голова покоилась на его плече. Свадебное платье нежно-голубого цвета висело на вешалке-стойке. Иштефан перебирал мои волосы.

— А как же академия без тебя? — спросила я.

До сих пор я не рисковала спрашивать об этом.

— Туда прислали опытного бойца с Рубежа. Король хочет, чтобы я все усилия сосредоточил на поисках Эуджении.

— А ты?

— Мне нужно найти невесту принца, — шепнул Иштефан. — Иначе зима в Трескотии никогда не закончится.

— Но ты же не ищешь?

— Ищу. Просто мы с Юлиарном разделились: он ищет ногами, а я — головой.

— И что будет, когда ты её найдёшь? Ты вернёшься? А как же я?

Он не поцеловал мою макушку и мягко спросил:

— Чего хочешь ты?

Я не ответила. Перевернулась на живот и заглянула в его лицо. Сдула с глаз прядь.

— Как себя чувствует Церсея?

До сих пор мы не обсуждали те события и тех, кто в них участвовал: сначала учебный год, потом ЕГЭ, затем безумная подготовка к свадьбе. Я просто знала, что всё у всех хорошо. И, честно сказать, не торопилась в душе соединить Стёпу и Иштефана в одну личность. Он помолчал, а потом нехотя признался:

— Она пришла в себя, но не совсем. Сея очень изменилась. Почти ни с кем не разговаривает, замкнулась в себе. Боюсь, ты бы её не узнала.

— И больше не учится в Лунной академии?

— И больше не учится.

— А как же псилой?

— В него приняли новичка, и теперь адептов вновь пятеро.

Я потянулась и поцеловала мужа, он горячо ответил. И нам снова стало не до псилоя, академии и капризной, но грустной принцессы. Иштефан со мной был очень нежен, целовал меня всю, и моя душа растопилась сливочным маслом.

Но, когда я уже засыпала, ткнувшись в его бок, вдруг вспомнила кое о чём важном:

— И всё же. Когда вы найдёте Эуджению, ты должен будешь вернуться в академию?

— Не должен.

— Почему?

— Король изгнал меня из Трескотии, — бесстрастно пояснил Иштефан и повернулся набок.

Я обхватила его руками и ногами, ткнулась носом в спину.

— За что?

Бывший тёмный магистр хмыкнул:

— Ну… он не согласился с моим желанием жениться на тебе. Поставил перед выбором: или ты, или должность магистра. А теперь спи, Дженя. Завтра у нас полно дел. Надо съездить в Монрепо, например. И ты обещала познакомить меня с Александрой Борисовной. И ещё… я видел у тебя учебник по козоводству. Ты серьёзно?

— Ну… должна же я знать, к чему мне готовиться. Например, так написано, что козлы, вожделея самку, становятся ужасно вонючими, но от тебя я не чувствую неприятных запахов.

— Я не козёл, — вздохнул Иштефан, — я…

И закашлял.

Понятно. Почти как апчхи, только чуть иначе. Ох уж эти оборотни! А ещё в учебнике было написано, что козлы умные, но вредные животные. И боюсь, к Иштефану это тоже относилось.

— Наши дети тоже станут…

Я вежливо кашлянула.