Я стою в сугробе прямо так — в свадебном платье, с фатой, прицепившейся одним краем к моей голове, а другим — к какой-то ветке, согнувшись, чтобы вытащить из розетки штекер.

— Какого…

Разогнувшись, я внимательно огляделась, моргая на свету.

Ели подпирают ярко-голубое небо. Надо мной летит ворона, хрипло каркая. Или ворон — слепящие лучи солнца не дают мне возможности распознать птицу. И никаких намёков на присутствие человека…

Да, Жень, кто-то допился. Говорила ж тебе бабушка: будь хорошей девочкой, а не как твой отец. Впрочем, я и так вела себя как хорошая девочка: училась на пятёрки, окончила университет с отличием, с работы — сразу домой, никакого секса до свадьбы… А сегодня просто день такой. Невезучий. Раз в жизнь то можно?

Видать, нельзя. Взялась быть хорошей девочкой — будь любезна: будь.

Это что: я напилась до беспамятства и ушла куда-то в лес, прогуляла всю ночь, а очнулась утром, одни ёлки знают где?

Ой да ладно! Чего тут думать: надо искать дорогу обратно, пока жива.

Я задрала подол повыше, сняла фату и запихала её в карман, и решительно зашагала вперёд. Очень быстро мои ноги заледенели до состояния полного бесчувствия. Странно, что за ночь не отмёрзли. Или это шампанское с виски так действует? Или всё дело в вязанных чунях, на которые я, к счастью, сменила туфельки на шпильках?

Не известно, куда бы я дошла (вероятнее всего, свалилась бы куда-нибудь под сугроб и замёрзла насмерть), если бы не услышала настойчивый звонкий стук. Я закрыла глаза, вслушиваясь. Звук разносился по всему лесу, и сначала трудно было понять — где находится его источник. Но всё же через несколько минут мои уши смогли определить интенсивность.

Я пошла на звон, надеясь, что это не лось стучит рогами о ствол. Или они их сбрасывают на зиму? Признаться, не сильна в зоологии. Впрочем, не самый большой недостаток для преподавателя истории в средней школе.

Оказалось — не животное: это был громадный мужик в шапке-ушанке с задранными ушами и алой рубахе. Он что изо всех сил колотил громадным топором по стволу сосны, только чудом не путаясь в огромной тёмной бороде, свисающей до самого пояса…

— Извините, не подскажете, как добраться… — начала было я.

И тут вдруг сосна издала страшный треск, дрогнула, а потом со звуком «аш-ш-ш-ш» рухнула прямо на меня, осыпая мир водопадом искрящихся снежинок.

«Ё…» — успела подумать я.

— … жики пьяные, — договорила, не узнав свой голос: он стал каким-то сиплым.

Сосна упала в метре от меня, так что я чудом поместилась аккурат между двух её ветвей. Воздух ещё сверкал и переливался от поднятой снежной пыли, а дровосек уже заметил меня.

— Эй ты! — закричал яростно и агрессивно двинулся в мою сторону. — Ты чё удумала под топор кидаться⁈ Щаз как…

Мне захотелось дать дёру, но… Кто знает, вдруг в ближайших километрах никого больше нет? Я набрала воздуха, мысленно поправила несуществующие очки.

— Извините, пожалуйста, но!

Подняла палец вверх, строго, как с учениками старших классов. Мой отработанный за годы стажировок в школе тон безотказно действует даже на пьяниц и хулиганов.

— Во-первых, молодой человек, вы сами виноваты в том, что не смотрели, куда обрушиваете дерево. Во-вторых, я не могла даже предположить…

Но договорить мне было не суждено. Лицо мужчины, такое же красное, как рубашка, вдруг перекосило. Выпученные глаза выпучились ещё сильнее, так что дровосек тотчас напомнил мне варёного рака. Я испуганно начала припоминать, как оказывать первую помощь при инфаркте, когда нападавший вдруг упал передо мной на колени:

— Сжальтесь надо мной, прекраснейшая госпожа Эуджения, — простирая руки, завопил он. — У меня дети. Семеро. Младший ещё грудь матери сосёт. Они не выживут без меня… Они умрут от голода и холода…

Я растерялась. Грозный дровосек на глазах превращался в цыганку-попрошайку. Вот только напрасный труд: ни карточки, ни мобильного, ни налички у меня с собой не было. Почему он так странно исковеркал моё имя и откуда его знает — я, конечно, удивилась, но было как-то не до таких вопросов.

— Тем более необходимо быть осторожным, когда рубишь дерево, — заметила ему сурово.

Потому что с сумасшедшими нужно обходиться, как с пьяными. Однако эффект превзошёл все мои ожидания: несчастный сорвал шапку, швырнул её в снег и зарыдал, кулачищами размазывая слёзы по щекам:

— Оно само! — совершенно по-детски, нелепо заявил мне.

— Что само? — не теряя учительской интонации, офигела я.

— Упало само. Я вовсе не рубил это злосчастное полено!

— А топором просто так, для звона, в него колотил? — не удержалась я от ехидства.

На меня уставились честные выпученные глаза:

— Да, так и есть, о прекраснейшая госпожа.

Враль. Стыдно во взрослом возрасте так нагло и глупо врать. Я хотела было сообщить ему об этом, но почувствовала, что совершенно задубенела, а горло пересохло, как пустыня в Антарктике. Поэтому, придав хрипу подобие дружелюбности, сказала другое:

— У вас есть что-нибудь выпить?

Да и ладно. Какое мне дело до его лжи? Что за дурацкая привычка лезть в каждую бочку?

— Так ведь мороз же, о прекраснейшая госпожа! Вода замёрзла бы…

Вот заладил со своей госпожой! Понимаю, что Карелия выживает за счёт туристов, но не настолько же!

— А не вода? — с надеждой поинтересовалась я.

— Вы такое не пьёте, о прекраснейшая…

— … госпожа. Я поняла. Давайте сюда эту вашу «неводу», а я сама разберусь — пью или нет.

Он метнулся к полушубку, валяющемся шагах в двадцати, вынул откуда-то из-под полы керамическую плоскую бутыль и с поклоном подал мне.

— Вы не волнуйтесь, — заверила я его, выкручивая деревянную пробку, — я с вами расплачусь. Вот только домой доберусь сначала.

Дровосек снова рухнул на колени:

— Пощадите моих детей… Я один их кормлю-пою, я… я милостыню подаю каждое… И местные дети… они… я им всегда выношу поесть! Я добрый и милосердный человек, у меня дети малые дома. Десять бедненьких бедняжечек!

Отметив стремительное пополнение в семье дровосека, я глотнула, и огненный напиток растёкся по венам. Горло обожгло лавой, и я раскашлялась. Ух! Неплохая «невода». Вот только не поняла, что это. Не водка, не виски… Странный такой вкус, немножко шоколадный.

— Хорошо-хорошо, — заверила его. — Я вижу, вы человек добрый и порядочный. А деревья… ну… с ними иногда случается и такое, что они падают. Можете подать ваш полушубок? Я совсем замёрзла. И мне нужно домой. Я живу в…

Но мужик не дослушал, он поспешно поднял со снега полушубок, замотал в него меня.

— Я довезу вас, о прекраснейшая госпожа!

Внутри меха оказалось тепло и уютно, даром что пахло ржаным хлебом, чесноком и чем-то прокисшим. Ну и пусть. Зато тепло-о-о… Веки стали тяжёлыми-тяжёлыми. Ничего, если я прямо тут, на сугробе, немного подремлю?

Кто-то большой и сильный подхватил меня на руки, понёс куда-то, а потом положил на что-то мягкое. Я услышала храп, похожий на храп лошади, и свернулась уютненько. Что-то мягкое подо мной качнулось и поехало. И надо было сказать доброму человеку, как называется коттеджный посёлок, в котором я сняла дом, но… Сил не было никаких. Ну… куда-то же он едет, верно? Значит, куда-то довезёт… в полицию, например. А уж там…

И на этой мысли я провалилась в сон.

Но привезли меня не в участок.

Когда повозка остановилась, я открыла глаза, приподнялась на руке, обнаружив, что лежу в сене, сено — в санях, запряжённых мохнатой серой лошадёнкой. Рядом с клячей стоял мужик в алой рубахе и, униженно кланяясь, что-то объяснял человеку в железной одежде. То бишь, доспехах. Повторный, более тщательный осмотр подтвердил: я нахожусь в стенах какого-то средневекового мощного замка. Выборг? Белой башни святого Олафа видно не было, но её, очевидно, загораживали высокие стены. Узнавать, конечно, место по каменной кладке — неблагодарное дело, но какие ещё есть замки в Карелии?