– Твой отец сделает важное объявление… – юлила она, опустив взгляд в пол. – Тебе не нужно его расстраивать.

Из всех моих подруг я была «проблемнее» разве что только больше Элеттры. Остальные же успели засветиться там, где не стоило и не по одному разу.

– Ты полюбила его? – задала вопрос я, что терзал меня долгие года наблюдения за её несчастным лицом.

Беатриче замерла. Лицо её дрогнуло, а после расплылось в дежурной вежливой улыбке.

– Конечно. – закивала мать, подталкивая меня к платьям. – Просто тебе нужно быть помягче. Нрав у вас сейчас больно крутой. – тараторила она, не глядя на меня. – Если продолжишь упрямиться напролом, то жизни муж тебе не даст. – добавила она и улыбка вновь сползла с её лица, но лишь на мгновение. – А если подстраиваться научишься, то и любовь будет.

– Это не любовь. – с отвращением проговорила я, не веря в то, что мама не была со мной откровенна. – Это притворство и подчинение.

Воздух будто обожгло хлыстом. Беатриче подняла на меня пустой взгляд, более не утруждая себя тем, чтобы натужно улыбаться.

– Именно об этом я и говорила – нрав у вас крутой. – с осуждением проговорила она, вцепившись в моё предплечье. Её пальцы до боли стиснули мою руку. – Будешь упрямиться – поколотит или будет унижать. Ещё хуже – разведется.

– Разве ж это ещё хуже? – прошептала я, едва сдерживаясь от того, чтобы не закричать от боли.

– Хуже. – прошипела мать, дернув меня на себя. – Если муж попадётся хороший, а ты будешь вести себя по-умному, то проблем знать не будешь. Он будет гулять, а ты займёшься детьми.

От её слов мне впервые стало мерзко, а не страшно.

– И разве этого ты хочешь для своей дочери? – не скрывая отвращения, проговорила я.

– Есть слово «долг», Рафаэлла. – отчеканила Беатриче. – Я свой долг исполнила, родила и воспитала вас. Положила на это свою жизнь. Теперь и ты будь добра отдать должное своей семье.

Мне хотелось схватить её за плечи и встряхнуть, чтобы достучаться, но одного лишь взгляда хватило для того, чтобы понять: объяснять матери что-либо было бесполезно.

Она страдала и хотела, чтобы этот порочный круг никогда не размыкался.

С детства у каждого из нас было по две, а то и три сиделки, а потому утверждение матери о том, что она положила свою жизнь на наше «воспитание» было донельзя смешным.

Она никак не участвовала ни в моей жизни, ни в жизни Умберто. Все её мысли были заняты старшим наследником, её единственной гордостью.

– Выбирай любое. – я указала на разбросанные по постели платья. – Мне всё равно.

Я думала, что она не станет делать очередной из многих выборов за меня, и мы просто поговорим, но мама взяла изумрудное платье из тончайшего шелка и протянула его мне.

– Этот отлично подчеркивает твои глаза. – только и сказала она.

Переодевшись, я бродила по дому, что стал казаться мне совершенно чужим и лишенным жизни. Это было отличным способом скоротать время и стало своеобразной дорогой к эшафоту.

Беатриче же гоняла прислугу по кухне. В коридоре то и дело было слышно эхо воплей о том, что всё должно быть идеально.

Фотографии, все выдержанные в строгом и элегантном стиле, провожали меня пустыми взглядами, когда я спустилась со второго этажа к нужному часу.

Витторио по такому случаю даже вернулся домой, но, к сожалению, так и не зашел, чтобы увидеться.

Обычно он спал в пентхаусе недалеко от холдинга, который отец любезно подарил ему на совершеннолетие.

Когда я вошла в гостиную, все уже сидели на своих местах. Только стул Умберто пустовал.

Я с тоской окинула взглядом его место, жалея, что один из последних ужинов мы не сможем провести все вместе.

Несмотря на ожидания кары, я была приятно удивлена тому, как отец широко улыбнулся, стоило мне попасться ему на глаза.

Подобное выражение лица было столь редким, что мне стало не по себе.

– Рафаэлла! А мы тебя заждались!

Напряжение импульсом скользнуло от головы до кончиков пальцев ног. Я бросила осторожный взгляд на мать. Та надела свои лучшие бриллианты, что россыпью обвивали шею и сверкали в свете люстр.

Удавка – первое, что пришло на ум.

Витторио был одет скромнее, в белую рубашку с золотыми запонками и черные брюки классического кроя. Он посмотрел на меня мельком, и в его взгляде не было ничего, кроме жалости.

– Извините. – тихо отозвалась я, не став тыкать в циферблат и указывать на то, что пришла за пятнадцать минут до назначенного времени.

Отец указал мне на стул по левую руку от себя, и я неспешно двинулась к нему, чувствуя, как ноги не хотели слушаться и двигались так тяжело, будто их отлили из свинца.

Усевшись, я положила тканевую салфетку себе на колени, с гордостью подметив, что мои руки не дрожали.

Раз моя судьба решилась так просто, то смысла показывать им свою слабость не было.

Когда Беатриче заняла своё место напротив отца, в кухню начали вплывать работники кухни с огромными блюдами под серебряными колпаками. Они оставляли на столе горячие салаты с печенью и кедровыми орехами, подносы с устрицами и морским чертом, олениной в красном вине и запеченной до хрустящей корочки рыбой-меч.

Я потеряла счёт еде и бокалам для игристого вина, когда Сильвано Калабрезе постучал вилкой по ножке своего бокала, чтобы привлечь наше внимание.

– Я рад, что для этой встречи нашелся достойный повод. – торжественно огласил он. – Несмотря на некоторые неудачи в последние дни, сегодняшний день принёс счастье в наш дом.

Я подвинула к себе тарелку с черным ризотто и взяла в руку бокал шампанского. Витторио напрягся, впившись взглядом в отца.

– И какой же сегодня повод? – ласково лебезила мама, будто не понимала о чём шла речь.

К горлу подкатили ком, и я очень хотела выпить, просто чтобы прогнать тошнотворное ощущение оцепенения.

Отец широко улыбнулся, и его отбеленная улыбка блеснула звериным оскалом.

– Неделю назад со мной связался Паскуле Монтолоне. – услышав знакомую фамилию я напряглась. Стакан дрогнул в моей руке и шампанское лениво омыло тонкие стеклянные стенки. – Его сын, Таддео, должен жениться и нашей семье поступило предложение о заключении союза. – отец того и гляди был готов лопнуть от гордости.

То есть, появление Таддео в Ла Рива Нера было не случайностью? Он знал, что я буду там и пришел прицениться лично?

– Но твоя выходка с посещением того гадюшника кое-что изменила. – в голосе отца послышались холодные стальные нотки.

Я кивнула, вспоминая весь прошедший день, педантично разбирая его по секундам у себя в голове, будто под микроскопом.

Таддео был мил и вежлив, угостил нас шампанским. Пытался произвести хорошее впечатление?

– Рафаэлла! – цыкнула на меня мать, вырывая из потока мыслей. Я испуганно дернулась и взглянула на отца.

– Один очень большой человек видел тебя в Ла Луна Роса и заинтересовался.

Я нервно перебирала в голове лица всех, кого успела увидеть, но на ум приходил только будущий муж Маддлены – Гаэтано Каттане́о.

– И я взвесил оба предложения, Рафаэлла. – слова отца погрузили гостиную в вязкую тишину. – Мы обговорим детали, но Фауст Руджери хочет взять тебя в жены.

– А если я откажусь? – беззаботно поинтересовалась я, нарезая мясо каракатицы на мелкие кусочки.

Внутри меня зверствовала буря, разрывая сердце на мелкие кусочки.

Фауст Руджери…

Отец дернулся, послышался звон стекла. Его натужная благосклонность затрещала по швам, и я сжалась на своём стуле, обронив вилку.

Сильвано Калабрезе схватил мой бокал и с силой швырнул его об пол. Носа моих туфель тут же пропитались шампанским.

– Отдам тебя на растерзание любому из моих солдат. Уверен, они оценят твою красоту почти так же высоко, как это сделали щенки Монтолоне и Руджери.

Иногда выбор — это иллюзия. Завтра она встретится с тем, кого не выбирала.

Он вошел в дом так, будто тот уже был в его власти – без предупреждения, хоть оно и не требовалось.