Ища ответы на вопросы, мы часто сталкиваемся с тем, что не были готовы их услышать.

Но, стоя перед алтарём, я твёрдо и решительно сказала «да», даже не глядя на моего будущего мужа и его любовницу, что сидела среди гостей, стирая слёзы шелковым платком.

Этот брак в любом случае сулил мне только смерть. Согласие – медленную, отказ – мгновенную, прямо возле ног священника и на глазах нескольких сотен гостей.

Иногда кажется, что жизнь – давно изведанное поле битвы. Сплетня тут, домысел там, а репутация уже стала пиршеством для стервятников. И всё же, вступая во взрослую жизнь, мы только учимся тому, что, кажется, остальные уже поняли с рождения: нет постыдного способа выйти победителем. Никто не осудит тебя за то, по скольким головам пришлось пройти для того, чтобы забраться на самую верхушку пищевой цепи. Они склонят их, те самые головы, с раболепным обожанием заглядывая в рот.

И этому научил меня мой муж – Фауст Руджери. Человек, которого я буду презирать до конца своих дней, пока смерть не избавит одного из нас от этого брака.

Всё, что заставляло меня улыбаться после того, как его хищные губы коснулись моих, была надежда на то, что он умрёт первым.

Уже несколько недель меня одолевал первобытный ужас, заставляя вздрагивать всякий раз, стоило незнакомому мужчине появиться в поле зрения.

Я была свято убеждена в том, что меня вот-вот выдадут замуж, а если подобная перспектива действительно маячила перед носом моего отца, то он сделает это без лишних раздумий.

Просто отправит меня на смерть.

Каждый вторник в шесть часов мы с девочками собирались на веранде Ла Рива Нера, у самого берега моря. Это не поддавалось обсуждениям. Правило, выработанное за десять лет ставшее рефлексом.

Даже если бы мир горел, мы бы встретили его закат на веранде престижного ресторана с видом на море.

Это был наш островок безопасности, где каждая могла быть собой, не боясь давления общества и семьи.

На пляже Кала Нера не было туристов, но в то же самое время было легко затеряться в толпе среди другой привилегированной молодежи.

Цокая каблуками по дорожке, вымощенной камнем, я искала в толпах зевак своего телохранителя, но Энцо нигде не было. Вероятно, задержался на парковке.

Расстегнув белую хлопковую рубашку, я поправила лямки изумрудного топа, мысленно прокручивая предстоящий разговор. А он должен был быть не из легких.

Я пришла второй. Рената Фальконе сидела за столиком, закинув одну длинную загорелую ногу на другую, клацая длинными острыми ногтями по экрану айпада. Заметив меня, она поправила копну темных волос, широко улыбнувшись.

– Раф, а вот и ты! Я ставила на Маддалену! – прощебетала Рената, поднявшись со стула. Обменявшись поцелуями в щеку, мы обе заняли место за столом.

Я обхватила себя за плечи, чувствуя совершенно голой несмотря на то, что на мне было достаточно одежды.

Казалось, мою уязвимость было видно за километр, а люди – как акулы, готовы наброситься в любой момент, стоит им только учуять слабость.

– Ну как прошло? – продолжила она, отложив айпад на край стола. Перед тем, как экран погас, я заметила таблицы, которые проверяла Рената.

Семья Фальконе перебралась в Милан из Флоренции, в экономическую столицу Италии. Им принадлежали почти все крупные банки и инвестиционные фонды на всем юго-восточном побережье.

Меня не удивляло, что Ренату отправили в университет Боккони, скорее, поражал тот факт, что Леонардо Фальконе действительно позволял своей дочери работать на самой настоящей серьезной работе.

Мужчины не любили делиться властью, тем более допускать к ней женщин.

– Отец забрал мои документы из магистратуры. – на выдохе произнесла я, лишний раз подкрепляя свои доводы на словах.

Сильвано Калабрезе занимал уверенные позиции в медиа-группах, оккупировав собой львиную долю популярных телеканалов, с которых говорящие головы диктовали повестку дня. И несмотря на то, что на каждом углу чувствовалось веяние его превосходства, он никогда не был доволен тем, что имел.

Мой старший брат – Витторио был преемником империи. Младший – Умберто – находился на подхвате, пока отец делал первые уверенные шаги в политике. А я закончила Новую академию изящных искусств и вместо магистратуры во Франции, осталась ни с чем. Это значило только одно.

– Он собрался выдать тебя замуж? – изящные брови Ренаты поползли вверх.

Я опустила голову на сложенные на столе руки и медные волосы водопадом рассыпались вокруг, пряча моё побелевшее от страха лицо.

Часики тикали – так часто говорила моя мать, сетуя на то, что вышла замуж в восемнадцать, в 22 уже родила меня, а я, по её мнению, уже год как засиделась в «старых девах». Беатриче Калабрезе была эффектной женщиной, что подчеркивала статус моего отца в обществе. Она родила ему троих детей, но даже это не уберегло её от постоянных скандалов, где фотографии отца фигурировали рядом с другими женщинами.

Не трудно было догадаться, что подобная судьба ожидала и меня. Плачь по ночам, дети и холодный кусок мрамора, что даже не удосужится делить со мной постель, отдавая предпочтение другим девушкам.

Перспектива выйти замуж за того, кого для меня выберут, лишала дара речи и выбивала почву из-под ног, хоть это и было обыденностью, на которую попросту не стоило тратить нервы.

Но я всё равно боялась.

– Привет всем… – послышался рассеянный голос Элеттры надо мной. – Что-то случилось?

Я проворчала что-то нечленораздельное, подняв одну руку вверх. Правую.

Невидимое, ещё несуществующее кольцо, тут же кандалами пригвоздило ладонь обратно к столешнице. Элеттра заняла место между мной и Ренатой и заботливо положила руку мне на плечо.

– Рафаэлла не получит магистра. – холодно отозвалась Рената, цокнув пальцами по столешнице. Я нехотя подняла голову, стараясь держать себя в руках.

Меня хватило ненадолго.

Элеттра взглянула на меня, и захотелось провалиться сквозь землю.

– Кажется, отец хочет выдать меня замуж. – прошептала я, чувствуя, как немели пальцы, будто от холода.

К нашему столику подошла официантка. Щуплая девчонка, на пару лет младше нас, она прижимала поднос к груди и широко улыбалась, пока принимала заказ. Когда же она нас покинула, я замерла, разглядывая идеально начищенную поверхность столика.

Моё отражение казалось призраком, заточенным где-то под стеклом.

– Ты уже знаешь, кто он? – шепотом поинтересовалась Элеттра, прикусив губу.

Я бессильно пожала плечами.

Брак – был моим домыслом, который основывался на нескольких китах: мать последние несколько месяцев только и делала, что говорила о замужестве, отец отозвал мои документы из академии и назначил ужин завтрашним вечером, обронив что-то про гостей.

Пока весь мир боролся за права женщин, мы застряли в средневековье, где девушек выменивали не на десяток коз и одну корову, а заключали самые выгодные сделки при помощи договорных браков.

Моя мать вышла замуж за того, кого ни разу в своей жизни не видела. Её мать – тоже. И мне предстояло нести этот же груз, передаваемый из поколения в поколение такими же несчастными женщинами, что прозябали на виллах и топили тоску в винном бокале под рёв детей и суетливый бег помощниц по дому.

– Это не имеет значения. – прокашлялась я, когда официантка поставила перед нами поднос с бокалами. Ухватившись за тонкую ножку, я залпом выпила розовое шампанское, не вовремя вспомнив, что это было моей первой «едой» за последние двенадцать часов. Горло обожгло, но я не поморщилась. – Если они уже договорились, то у меня всё равно нет права голоса. – добавила я, расправив плечи.

Мы не раз говорили о том, что это однажды произойдёт: кто-то из нас первой отправится под венец.

Ставки, конечно, все делали на Маддалену Пальмье́ри.