– Церемония будет скромной. – добавила я. – Думаю, Марианджела будет довольна.

Фауст непонимающе уставился на меня, хмурясь.

Ещё одна вещь, которую Руджери не переваривал, помимо гвоздей – когда он не понимал чего-то.

На днях в нашем доме появился новый компьютер. Мой компьютер.

Мне казалось, что Руджери самовоспламенится от гнева, пока устанавливал мне игры.

– Почему сестра твоей подружки должна биться в экстазе от перспективы выйти замуж за дурачка на грани банкротства? – искреннее недоумение делало лицо Фауста похожим на человеческое.

Я смотрела на него и всё никак не могла понять всего одну вещь.

Мог ли такой человек, как Фауст Руджери, осознавать, что такое «любовь»?

Как объяснить куску камня обычные человеческие чувства?

За месяц нашего брака я поняла одно: Фауст точно был социопатом с комплексом бога.

Он никогда искренне не смеялся, все проявления его эмоций были точно выверены.

Наверняка, Фауст понимал, что после шуток стоило улыбаться, а после очень удачных – смеяться, но он делал всё это так неестественно, что кожа покрывалась мурашками от неправильности происходящего.

Всё-таки я была права при нашей первой встрече: Фауст был идеальной статуей с гениальным складом ума, но эмоции были ему чужды и их проявление казалось чем-то инородным.

Камни ничего не чувствуют.

– Она любит Таддео. – набравшись смелости, произнесла я.

Фауст, как я того и ожидала, скривился.

– Любит? Его? С чего бы?

Я тяжело вздохнула, постукивая пальцами по чашке, которую Руджери сам для меня выбрал.

– Для любви не нужны поводы, Фауст. – аккуратно подбирала слова я. – Она просто случается.

Руджери вновь скривился, отпивая кофе из своей кружки. Моё объяснение явно его не устроило.

– Они же даже не общались толком. – настаивал Фауст на своей правоте. – Это глупость.

– Иногда и в договорных браках влюбляются, – пожала плечами я, вспоминая его мать Констанцу. – почему свободный человек не может влюбиться в незнакомца?

Фауст закатил глаза, будто я несла полный бред.

– Люди не влюбляются в договорных браках. – поправил меня он. – Невозможно заставить двух совершенно разных людей полюбить друг друга просто потому, что те остаются в замкнутом пространстве.

Я криво улыбнулась ему в ответ, стараясь скрыть разочарование, сковавшее нутро холодом.

Наверное, я воспринимала всё на свой счёт слишком часто, иначе объяснить факт того, что слова Фауста безвозвратно уничтожили что-то внутри меня, было невозможно.

Это была надежда на то, что, может, однажды мы станем такими, как его родители.

На следующий день после того, как Элеттра сообщила мне о скоропостижной свадьбе Таддео Монтолоне и Марианджелы, я проснулась от того, что Фауст шумел в нашей спальне.

Руджери впервые растерял всё своё спокойствие и кошачью грацию.

Фауст хаотично метался по спальне, перерывая ящики в поисках документов.

– Ты что творишь? – прохрипела я, подперев лицо ладонями. – Всё-таки решил развестись?

Фауст бросил на меня гневный взгляд и, казалось, температура в нашей спальне упала на несколько градусов.

– Адриано в больнице. – отчеканил Фауст, окинув меня высокомерным взглядом. – На него было совершено покушение.

Я вскочила с постели и бросилась в ванную. Умылась, стащила бигуди с головы с половиной волос, так резко я их срывала.

Каждый шаг был сделан на автопилоте, голова была занята совершенно другим.

Что если Адриано умрёт?

Фауст займёт его место?

Как Констанца это переживёт и чем это грозит семье Руджери?

– Что ты делаешь? – рыкнул Фауст и я от испуга выронила свою палетку теней на пол. Конечно же, они разбились вдребезги.

Руджери окинул взглядом пол, поджав губы.

– Собираюсь во Флоренцию. – брякнула я, собирая рассыпавшиеся тени по полу. Кожу рук тут же покрыли коричневые и бежевые пятна от косметики.

– Брось всё и одевайся. Если не выйдешь через десять минут, то я уеду без тебя. – с этими словами он ушел из ванной, оставив меня одну.

Я поспешно натянула джинсы и толстовку, а когда выбежала во двор, машина Фауста уже тронулась по гравийной дорожке.

И всё же, он остановился. Я запрыгнула на переднее пассажирское сидение, как вдруг поняла, что оставила телефон и сумочку в спальне.

На мои просьбы подождать ещё пару минут Руджери лишь сильнее вдавил педаль газа в пол.

Больше мы не разговаривали.

Я то просыпалась, то вновь проваливалась в дрему, всё равно слыша переговоры Фауста с кем-то из семьи.

Судя по тому, как гневно он ругался, на другом конце линии была Франческа.

Руджери нервничал. Это был второй раз на моей памяти, когда он терял контроль. Впервые это произошло в Аспене.

Я не знала, как к нему подступиться… существовали ли вообще правильные слова в этой ситуации?

Когда машина остановилась у больницы, на улице нас уже ждала Констанца и Франческа. Первая плакала, то и дело, прижимая платок к раскрасневшимся глазам.

– Фауст? – позвала его я, но он даже не обернулся. Взбежал по лестнице, перекинулся парой слов с матерью, а после скрылся в дверях клиники. Над ними грозно возвышались часы.

Полдень.

Следующие четыре часа мы провели на парковке. Я успокаивала Констанцу, Франческа держалась в стороне, не отрывая глаз от телефона.

Гнетущая атмосфера отравляла солнечный день с прохладным ветром, что трепал мои волосы.

Каждый думал о том, что ждёт Адриано Руджери, но, вероятно, только я открыла для себя новый страх: влюбиться.

Когда Рената говорила мне о том, что любовь похожа на добровольную ампутацию без анестезии, я не верила ей, но, глядя на то, как убивалась Констанца, понимала, что это было правдой.

Конечно, мне было сложно представить, что и я могу переживать чью-то боль больше, чем свою, ведь со мной раньше этого никогда не происходило.

Когда Фауст Руджери вышел из больницы, он ни с кем не так и не заговорил. Мы отправились в родовое поместье Руджери в кромешной тишине.

Болтаясь на заднем сидении с Франческой, я не могла отвести взгляда от зеркала, где отражался Фауст.

Его лицо точно было высечено из камня. Ни единой эмоции в холодных сосредоточенных глазах.

Рядом с ним я чувствовала себя идиоткой, неспособной взять под контроль интерес, который точно сведёт меня в могилу.

Как я могла помочь Фаусту справиться с произошедшим, и нуждался ли он в этой помощи в принципе?

Вновь вернувшись в спальню, где должна была пройти моя первая брачная ночь, я захлебывалась в ностальгии.

Прошло чуть больше месяца, а всё так поменялось.

Я больше не искала свободы, которая, как оказалось, мне и вовсе была не нужна.

Перестала надеяться на то, что из нашей пары могло получиться что-то более-менее нормальное, а не монстр-Франкенштейн.

Я и сама умудрилась измениться, наверное, даже больше, чем мир вокруг.

Испытание Аурелией закончилось моей победой, но что-то глубоко внутри продолжало подтачивать уверенность в завтрашнем дне.

Что если Адриано Руджери скончается? Фауст встанет у руля корпорации? Что будет с тем хрупким миром, который мы умудрились поддерживать все эти недели? Справится ли Руджери младший с ответственностью, свалившейся на его плечи так неожиданно?

Ответом на все эти вопросы служило время, а ничего не доставляло больше страха, чем неопределенность.

Фауст вошел в спальню и закрыл за собой дверь, стоило только о нём подумать. Он стянул галстук, пошатываясь посреди комнаты?

– Ты пьян? – отчего-то собственный голос показался мне испуганным писком. – Фауст?

Руджери неспешно стащил с плеч пиджак и небрежно бросил его на стул.

Это точно не значило ничего хорошего. Фауст был слишком нервным, когда вещи лежали не на своих местах.

– Фауст? – вновь прошептала я, когда Руджери наконец обратил на меня внимание и приблизился в пару размашистых шагов.