— Доставка, скорее всего, займет четыре или пять дней, — говорит Трина. — Международные заказы доставляются немного дольше.

Эй Джей кивает.

— Нет проблем. Я этого ожидал. Главное, чтобы все было готово к двадцать пятому. — Он замечает, как мы с Джейми выходим через заднюю дверь. Его лицо ничего не выражает, но я думаю, что он затаил дыхание.

Впервые с момента нашей встречи мне становится жаль этого враждебного, раздражающего человека. Он напряженно наблюдает за мной, ожидая, что Квазимодо и чудовище Франкенштейна вылезут у меня изо рта и заплюют его фекалиями.

Эта мысль так угнетает меня, что мне хочется развернуться и снова спрятаться в подсобке.

— Все готово! Спасибо за заказ! — весело щебечет Трина, отпуская Эй Джея.

Он не сдвигается с места. Его взгляд обжигает меня, и мне кажется, что я вот-вот вспыхну. Но Эй Джей шокирует меня следующей фразой.

— Можно тебя на пару слов? — Он кивает в сторону той части магазина, где нет покупателей.

Я замираю.

Джейми наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Увидимся в семь, малышка. — Уже тише, только для меня, он добавляет: — Мне нужны будут все подробности. — Он выпрямляется, кивает Трине, улыбается Эй Джею, который в ответ дружелюбно дергает подбородком, и уходит, оставив меня с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками.

Что, черт возьми, он может сказать? Как я могу ответить, не произнеся ни слова, чтобы его не вырвало мне на ботинки?

Эй Джей разворачивается и отходит. Теперь мне нужно решить, последовать ли за ним или трусливо сбежать в подсобку. Я делаю глубокий вдох, мысленно подбадриваю себя и иду за ним. В висках у меня стучит пульс, похожий на шум прибоя.

Мы останавливаемся рядом с холодильником, где он зарычал на меня, как зверь, при нашей первой встрече. Теперь, когда я понимаю причину, мне становится не по себе. Мое лицо заливается румянцем.

Мы стоим в тишине, и мне так неловко, что я буквально вибрирую от отчаяния. Эй Джей изучает меня, как насекомое под микроскопом, а я угрюмо смотрю на букет из розовых и белых роз, который сделала сегодня утром. Наконец он говорит: — Ты сказала Нико и Кэт, что мы договорились о перемирии. Почему?

В его тоне нет враждебности или обвинения, только любопытство. Это застает меня врасплох. Я моргаю, глядя на него, не привыкшая слышать что-то кроме презрения.

— Я… э-э… — Он что, морщится? Ему плохо от моего голоса? Я понижаю голос до шепота и опускаю взгляд. — Чтобы они не волновались.

Эй Джей на мгновение задумывается, а я продолжаю смотреть себе под ноги, как будто смысл жизни можно найти в моих туфлях «Прада».

Он подсказывает: — Верно. Еще ты сказала, что я эгоист.

Я бормочу что-то неразборчивое. В следующее мгновение чья-то большая рука поднимает мой подбородок, чтобы я больше не могла смотреть в пол. Я забываю, как дышать.

— Что ты там бормочешь? — спрашивает Эй Джей.

Его рука продолжает касаться моего подбородка. Жар от моих щек распространяется на уши и шею. Я сглатываю, отчаянно желая сбежать, и закрываю глаза.

— Эй. Златовласка. Ты меня слышишь?

Униженная, я открываю глаза и смотрю на него.

— Тебе не нужно быть со мной любезным. Я понимаю. Я знаю, почему я тебе не нравлюсь.

Его реакция такая странная. Его глаза расширяются, ноздри раздуваются, а губы приоткрываются, как будто я его удивила. И теперь мне приходится чувствовать себя еще более несчастной, зная, что угадала.

Со всем достоинством, на которое я способна, я убираю его руку со своего подбородка и прикрываю рот.

— Давай просто… Я обещаю, что больше не буду с тобой разговаривать. Мне не хочется усугублять ситуацию. Это чертовски неловко, но мне жаль. Я ничего не могу с этим поделать. — Я вижу, как выражение лица Эй Джея меняется от удивления к замешательству.

— С чем ты не можешь ничего поделать?

Мне хочется застонать. Ему доставляет удовольствие мучить меня? Это ужасно.

— Я знаю о тебе… — я делаю бесполезный жест рукой. — Кое-что.

От этих слов между нами вырастает ледяная стена. Он наклоняется ближе ко мне, большой, мужественный и угрожающий.

— И что бы это, черт возьми, могло быть? — рычит Эй Джей.

Может, мне стоит испугаться. Или, может, мне стоит обидеться. На самом деле я чувствую обжигающий гнев, смешанный со сладким облегчением, потому что теперь мы можем снова ненавидеть друг друга, и мне не придется так сильно нервничать.

Я выпрямляюсь во весь рост, смотрю ему в глаза и резко выпаливаю: — Твоя особенность со слухом. Я знаю об этом. И я думаю, что от каждого моего слова тебя начинает тошнить, ты, вспыльчивый, высокомерный, асоциальный задира!

В магазине воцаряется тишина. Даже шум компрессора в холодильнике, кажется, затихает после моей вспышки гнева. Я смотрю на Эй Джея, тяжело дыша и пытаясь пронзить его взглядом.

На его лице отражается понимание. Как ни странно, это заставляет его язвительную враждебность исчезнуть в мгновение ока, как будто ее и не было.

— Ты думаешь, что не нравишься мне из-за моей хроместезии. — Это утверждение, а не вопрос. Оно звучит с юмором. Мой гнев ослабевает, а затем и вовсе угасает, оставляя меня в еще более плачевном состоянии, чем прежде.

Очевидно, я ошибалась, думая, что причиной его неприязни был мой голос. Теперь мне кажется почти наивной моя вера в такое простое и невинное объяснение.

Но нет. Ненависть Эй Джея ко мне гораздо глубже, чем просто звук моего голоса. Я возвращаюсь к исходной точке. А он ухмыляется.

Ухмыляется.

— Ты та еще заноза в заднице, не так ли, Принцесса?

Я отказываюсь ему отвечать. Я не доставлю ему такого удовольствия. И не позволю ему меня провоцировать. Как и сказал Джейми, мне следует проявить гордость и отпустить ситуацию. К сожалению, мои ноги не подчиняются приказу мозга развернуться и уйти. Мы молча смотрим друг на друга.

Эй Джей подходит ко мне ближе, не сводя с меня глаз. Его голос звучит так тихо, что это кажется почти интимным.

— Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя?

От него пахнет чем-то, что я хотела бы съесть. Чем-то теплым и сладким, как свежеиспеченное печенье. У меня текут слюнки, но я слишком ошеломлена происходящим, чтобы анализировать свою физическую реакцию на него. Мое сердце бешено колотится.

Эй Джей наклоняется ближе. Он вдыхает, как будто тоже меня обнюхивает, и прижимается губами к моему уху так близко, что я чувствую его теплое дыхание на своей шее. От этого я вздрагиваю.

— Спроси меня, что я вижу, Хлоя.

Он впервые произносит мое имя. По моему телу пробегает электрический ток, воспламеняя каждый нерв. Мои соски твердеют. Дыхание сбивается. Даже если бы я захотела, то не смогла бы заговорить.

Эй Джей медленно поворачивает голову, касаясь кончиком носа моей челюсти. Когда наши глаза оказываются на одном уровне, а носы — вплотную друг к другу, он шепчет: — Спроси меня.

Магазин исчезает. Мы парим в пустоте, одни в бескрайнем черном море. Я вижу только его глаза, золотые, прекрасные и манящие.

— Ч-что ты видишь?

Почти бесшумно, едва переводя дыхание, Эй Джей шепчет: — Призраков.

Все волоски у меня на затылке встают дыбом. По рукам бегут мурашки.

Он разворачивается и уходит, оставив меня стоять и глупо пялиться ему вслед.

— Мы готовы к десерту, Нина.

Голос матери возвращает меня в настоящее. Я сижу за элегантным обеденным столом, а Эрик довольно вздыхает рядом со мной, держа меня за руку под скатертью. Отец сидит справа от меня. Джейми сидит напротив и с удивлением смотрит на меня поверх фарфоровой кофейной чашки.

За последние четыре часа я только и делала, что размышляла об Эй Джее Эдвардсе и его загадочных последних словах. Я не смогла выдвинуть ни одной гипотезы, которая объяснила бы их или его еще более странное поведение по отношению ко мне. Мне не терпится остаться с Джейми наедине и расспросить его обо всем, что он знает об Эй Джее. Особенно о женщине в России, которой он сегодня отправил цветы.