Моя нижняя челюсть отвисает и безвольно болтается. Через мгновение я беру себя в руки и говорю: — Главарь банды? Ты шутишь! Мама никогда бы не вышла замуж за бандита!

Он целует меня в щеку.

— Конечно, нет. Мне пришлось исправиться, прежде чем она согласилась со мной встречаться.

— Н-но вы же познакомились в загородном клубе! — возмущенно говорю я. — Когда играли в гольф!

Мой отец улыбается. Это полуулыбка хитрая и кривая. В ней я вижу отголосок прежнего Дважды-Томми, бандита из Южного Бостона, который не отличил бы «Бриони» от бублика.

— Она играла в гольф. Меня едва не уволили с работы в закусочной за кражу пива и шоколадных батончиков. Когда я впервые увидел ее, мне показалось, что меня ударила молния. Я никогда не встречал такой красивой и элегантной женщины. Я перепрыгнул через стойку, подошел к ней и пригласил на свидание. Она задрала нос, оглядела меня с ног до головы и сказала: «Постригись и получи диплом юриста, и тогда я подумаю». И что, как ты думаешь, я сделал?

Я в благоговейном трепете шепчу: — Ты подстригся и получил диплом юриста.

Он кивает, отпускает мое лицо и откидывается на спинку стула, поправляя запонки.

— Ничто не помешает мне добиться того, чего я хочу. В этом ты похожа на меня. Мы оба борцы. Мы непреклонны, когда ставим перед собой цель. Хотя, слава богу, ты унаследовала внешность своей матери.

Я не могу удержаться от смеха. У меня начинает першит в горле, и я кашляю. Отец наливает мне стакан воды из пластикового кувшина, стоящего на столе рядом с моей кроватью, и я пью, а в голове у меня кружится новая информация.

— Почему я никогда раньше не слышала эту историю?

— Потому что одним из условий, на которых твоя бабушка согласилась выдать за меня свою дочь, было то, что мое грязное прошлое будет погребено под толстым слоем респектабельности. Так и было. — Он пожимает плечами. — Это было до интернета. Тогда люди еще могли начать жизнь с чистого листа.

Мне не терпится расспросить обо этом маму. Все эти годы она осуждала моих парней, а сама вышла замуж за гангстера. Невероятно.

Отец становится серьезным.

— Ладно. Ты готова дать показания полиции?

Хоть я и боюсь снова все это пересказывать, но это нужно сделать. Я киваю, слегка побледнев.

— Я буду рядом с тобой. Просто расскажи им, что произошло, в точности так, как ты рассказала мне. — Он делает паузу. В его голосе слышится мрачная нотка. — И не позволяй их настроению влиять на тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Они из полиции Лос-Анджелеса, Хлоя. Они его коллеги.

— И что? Почему это должно что-то менять?

— В полиции существует кодекс верности. Это братство, чем-то похожее на банду, если честно. Они поддерживают друг друга. В случаях домашнего насилия прибывшие на место офицеры часто не сообщают о нападении, если его совершил другой офицер. Они знают, что его могут отстранить от службы, лишить табельного оружия и перевести на бумажную работу, а то и вовсе уволить. Это считается проблемой в отношениях, проблемой социального работника, а не настоящей работой полиции. Я слышал, как полицейские пытались убедить избитых до крови жен и подруг, что их мужья просто испытывают сильный стресс на работе.

Меня тошнит.

— Это ужасно!

Отец кивает.

— Бывают случаи, особенно в спорах об опеке, когда женщины ложно обвиняют своих мужей в побоях или жестоком обращении с детьми, чтобы детей у них забрали. Каждый офицер слышал немало таких историй. Так что я хочу сказать: не жди, что тебе поверят. С другой стороны, я здесь, и все они знают, кто я такой, так что, даже если они не поверят твоей истории, они не настолько глупы, чтобы сказать об этом вслух. А я позабочусь о том, чтобы отчет был передан начальнику и по нему была проведена проверка.

Он встает с кровати, поправляет галстук и расправляет плечи. Его голос становится низким и грубым.

— И мы добьемся судебного запрета. Этот сукин сын будет держаться от тебя подальше или отправится за решетку.

Я прячу дрожащие руки под одеялом, а отец зовет в комнату полицейских.

Хлоя

Все не так плохо, как предупреждал мой отец. Во-первых, один из двух офицеров — женщина, привлекательная молодая латиноамериканка, которая серьезно меня слушает, кивает и делает подробные записи. Во-вторых, офицер-мужчина выглядит так, будто работает здесь всего две недели.

Полагаю, у него не было достаточно времени, чтобы как следует проникнуться «братством».

Весь допрос занимает около тридцати минут. В конце женщина-полицейский, Гарсия, как указано на ее бейдже, вскользь упоминает, что они пока не смогли получить показания от Эрика, который, к моему ужасу, находится где-то в этой же больнице.

— Почему? — спрашивает мой отец.

Офицер Лоуренс, молодой мужчина, говорит: — Потому что его только что перевели из операционной.

Мой отец поднимает брови.

— Из операционной?

— Ага. Вывих коленной чашечки и раздробленная берцовая кость, перелом руки, разрыв селезенки… — Он заглядывает в свой блокнот. — Три сломанных ребра, довольно серьезное внутреннее кровотечение, которое долго не удавалось остановить, и перелом челюсти. — Офицер поднимает голову. — Пришлось зашить его проволокой. По крайней мере месяц он будет есть только через соломинку.

Мрачная улыбка расплывается по лицу моего отца.

— Мы хотели бы поговорить с вашим другом, мисс Кармайкл, — говорит офицер Гарсия. — С тем, кто сопровождал вас в больницу? Нам нужно получить и его показания.

Страх пронзает меня, как арктический ветер. Если Эй Джей причинил Эрику такой вред, будет ли он привлечен к ответственности? Эрик рассказал мне о предыдущих судимостях Эй Джея, я знаю все о законе «Три удара»²³, и я почти уверена, что его поступок будет расценен как нападение при отягчающих обстоятельствах. Нападение на полицейского, не меньше…

В отчаянии я смотрю на отца.

Не растерявшись, он говорит: — Он мой клиент. Мне нужно присутствовать при даче показаний.

Офицеры переглядываются. Офицер Лоуренс говорит: — Конечно. Он здесь?

Из дверного проема доносится голос: — Здесь.

Все оборачиваются. Офицеры снова переглядываются, но я не свожу глаз с отца, затаив дыхание.

Для тех, кто никогда не сталкивался с Эй Джеем, он может показаться устрашающим. Его внушительные размеры в сочетании с напористым характером пугают людей. Не помогает и то, как он смотрит на вас из-под нахмуренных бровей.

А еще эти татуировки.

Но мой отец лишь пристально смотрит на него. В его взгляде нет осуждения, только пристальное, суровое оценивание, сбор всех визуальных фактов. Они с Эй Джеем смотрят друг на друга, кажется, целую вечность.

Затем отец слегка расслабляется и делает такое движение головой — резко поднимает подбородок вверх, — какого я никогда раньше не видела. Это подозрительно похоже на гангстерское приветствие и молчаливое согласие одновременно. А может, я просто придумываю. Наверное, у меня травма головы вдобавок ко всему остальному.

Офицер Гарсия спрашивает: — Мистер?..

— Эдвардс, — в палату входит Эй Джей. Когда мужчина-полицейский невольно делает шаг назад, я стараюсь не улыбаться.

— Мистер Эдвардс. Мы хотели бы поговорить с вами о вчерашнем инциденте. Ваш адвокат попросил, чтобы его допустили к допросу.

Эй Джей смотрит на моего отца, потом на меня, потом на полицейских, и кивает.

— Почему бы нам не пойти в столовую и не дать мисс Кармайкл отдохнуть…

— В этом нет необходимости, — мой отец многозначительно перебивает офицера Лоуренса. Я не понимаю, что происходит, пока он не добавляет: — Я уверен, что мистеру Эдвардсу будет комфортно давать показания прямо здесь.

Тогда я понимаю. Полиция пытается разделить нас, чтобы проверить, совпадают ли наши показания. По крайней мере, мой отец думает, что происходит именно это. Если это правда, то полицейские никак этого не показывают. Они жестом предлагают Эй Джею сесть на один из неудобных пластиковых стульев у окна, но он предпочитает стоять, демонстрируя это тем, что остается на месте и скрещивает свои массивные руки на груди.