Я думаю о том, как Трина называет его «большим плюшевым мишкой», и меня тошнит.

— Я дрался почти каждую неделю. И редко проигрывал. Когда мне было четырнадцать, меня поставили в пару с парнем моего возраста. Он был слишком маленьким. Не знаю, почему его отдали мне, но я с первого взгляда понял, что он будет вторым после Павла. К тому времени мне было все равно, причиняю ли я боль парням, с которыми дерусь. Меня волновало только то, чтобы толпа кричала и чтобы я получил свои деньги. Его звали Максим. У него было кукольное лицо. Я имею в виду, до боя.

Эй Джей проводит пальцем по другому маленькому кресту на шее, тому, что ближе к кадыку. Меня трясет. Внешне Эй Джей спокоен и рассказывает мне эту ужасную историю ровным, почти отстраненным голосом, но его глаза полны ненависти к себе и отвращения, а лицо очень бледное.

— После того боя я стал знаменитым. Мамка не могла найти местного бойца, который мог бы сразиться со мной, поэтому они начали приезжать из других городов. Я просто продолжал расти и набирать вес, с каждым боем становясь сильнее, и для меня это было легко. Я был хорош в этом. Я был четырнадцатилетним бездушным ублюдком ростом сто девяносто сантиметров и весом почти сто килограммов, который воровал, дрался и жил с проститутками, и я думал, что так будет всегда.

Дождь не прекращается, он барабанит по крыше и стекает по стеклам, словно серебристые слезы. Белла вздрагивает во сне. Мне холодно, хотя я прижимаюсь к горячему телу Эй Джея.

— А потом появилась Сайори.

Он надолго замолкает, словно подбирая слова. Или, может быть, пытается не заплакать. Я не могу сказать наверняка; его горло сжимается, словно он сдерживает сильные, невысказанные эмоции, но его взгляд устремлен в потолок, и он ничего не видит. Мне кажется, Эй Джей погрузился в себя, в какое-то ужасное воспоминание, которое он вот-вот раскроет.

— Она была слишком старой для проститутки. Обычно к тому времени, когда девушки достигали ее возраста, они умирали от передозировки, болезней, неудачных абортов или были убиты клиентом, но некоторые доживали до средних лет. Сайори была родом из Токио, дочерью богатого бизнесмена и бывшей гейши, которую готовили к карьере танцовщицы. Она была избалована. Упряма. — Его голос становится тише. — И прекрасна. Она была прекрасна до самого последнего вздоха.

В небе гремит гром. И я вздрагиваю от неожиданности, понимая, что задерживала дыхание.

— Сайори приехала в Россию совсем молодой, чтобы быть рядом с мужчиной, в которого влюбилась. Оказалось, что он женат и не захотел иметь с ней ничего общего, когда узнал, что она беременна. Отец лишил ее наследства, когда она уехала из Японии, чтобы быть с любимым, так что ей не к кому было обратиться. А отчаяние так или иначе превращает нас всех в проституток. Этот подонок бросил ее на произвол судьбы, отдав другому, еще более мерзкому типу, который продал ее коллекционеру с фетишем на азиатских девушек. Когда она наскучила и ему — к тому времени ей было тридцать, — коллекционер продал ее кому-то еще, кто в итоге продал ее кому-то еще, пока она не оказалась на пороге у Мамки. Когда мы познакомились, ей было сорок четыре.

Когда Эй Джей слишком долго молчит, я подсказываю: — А тебе было пятнадцать.

— Она была доброй, — шепчет он. — После смерти матери я не знал, что такое доброта. Сайори научила меня читать, ценить музыку, делать оригами. — Его голос звучит благоговейно. — Как и у тебя, у нее был голос ангела.

«Призраков», — сказал он. — «Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя? Призраков».

— Как ты думаешь, почему она проявляла к тебе такой особый интерес?

— Я был единственным мужчиной, который никогда ее не трахал и не унижал. Так она говорила. Какое-то время Сайори была мне как вторая мать. — Его голос дрожит. — Поэтому, когда она заболела… я не мог сказать «нет»…

По моему телу пробегают мурашки. Сердце бешено колотится, я смотрю на его лицо.

Внезапно Эй Джей переворачивается на бок, увлекая меня за собой. Он обнимает меня, подтягивает колени к моим и опускает голову так, что его лоб упирается мне в затылок. Его тело дрожит. Дыхание прерывистое и неровное.

— Когда время подошло, Сайори была слишком слаба, чтобы помочь себе. Она сильно исхудала. Думаю, это был рак, хотя она мне об этом не говорила, т. к. знала, что происходит с проститутками, которые умирают в доме Мамки, и не хотела, чтобы с ней случилось то же самое. Я пообещал ей, что позабочусь о ней, что я вытащу ее оттуда или сделаю так, чтобы Мамка не узнала об этом, пока не станет слишком поздно, но она отказалась. Сайори сказала, что задержалась там только из-за меня и не хочет, чтобы у меня были неприятности. Так что проблема, по ее мнению, заключалась не столько в том, как умереть, сколько в том, как оставить тело, слишком изуродованным даже для извращенных вкусов одного из особых клиентов Мамки.

Мне хочется заткнуть уши руками. Мне хочется встать с этой кровати, убежать далеко-далеко и спрятаться. Мне казалось, что я понимаю, к чему он клонит, но теперь меня охватывает ужасающая уверенность в том, что то, что я сейчас услышу, навсегда застрянет у меня в голове.

Дрожь в теле Эй Джея перерастает в судороги. У него стучат зубы, как будто он смертельно болен. Все волоски на моем теле встают дыбом.

— Я использовал подушку, — говорит он, и его голос срывается через каждые несколько слов. — Я дождался раннего утра, когда все спали. Сначала Сайори поцеловала меня на прощание и сказала, что я ее лучший друг. Потом… потом я…

Он не может продолжать. Его так сильно трясет, что начинает трясти и меня. Мы оба заставляем простыни шевелиться, а матрас — ходить ходуном. Белла у наших ног поднимает голову и лает.

Затем изо рта Эй Джея вырываются прерывистые, задыхающиеся слова, словно он выплевывает яд из своей души.

— Когда все закончилось, я разбудил всех остальных девочек и вывел их из дома, кроме Мамки, она всегда спала так крепко, что не слышала, как мы уходили, не слышала, как я расплескал бензин по полу, не слышала, как я чиркнул спичкой, или звука, с которым загорелся бензин. Свист, шипение и хлопо́к. Она проснулась, только когда почувствовала запах дыма, но к тому времени было уже слишком поздно, весь дом был в огне, и когда Мамка выбежала из дома на улицу в одной ночной рубашке, она тоже была в огне. Ее лицо плавилось, а все волосы растрепались. Все сгорело, и запах, о боже, этот запах…

Эй Джей разражается громкими, сотрясающими все тело рыданиями.

Через мгновение Белла начинает выть.

Этот звук в точности такой же, как шум в моей голове.

Эй Джей

Хлоя все еще здесь.

Как она может быть здесь?

Как она может быть такой спокойной?

Она скоро уйдет. Это спокойствие не может длиться вечно.

Она просто в шоке.

Верно?

Прошел по меньшей мере час с тех пор, как я ей все рассказал. За это время Хлоя обняла меня, поцеловала, вытерла мне слезы, приготовила чай, включила музыку, зажгла все свечи, покормила собаку и легла в постель рядом со мной. Сейчас она лежит, прижавшись ко мне, положив голову мне на плечо и закинув на меня ногу. Она больше не задает мне вопросов. На самом деле она вообще молчит.

Наверное, так даже лучше. Я не знаю, смогу ли вынести то, что она обо мне думает.

Но я точно знаю, что не смогу этого вынести, когда Хлоя скажет, что уходит навсегда. Я знаю, что буду умолять. Черт, я уже представляю, как стою на коленях у двери, жалкий и сломленный…

— Ты голоден?

Ее тихий вопрос настолько неожидан, что я не сразу нахожу, что ответить. Она проводит кончиками пальцев по моему предплечью, ожидая ответа.

— Я… я бы не отказался от еды.

— Я видела, ты купил в магазине спагетти. Как насчет того, чтобы я их приготовила?