— Делайте все! — выпаливаю я так громко, что доктор Роудс моргает. — Делайте все возможное, чтобы спасти ему жизнь! Вы меня понимаете? Делайте все!

Отец обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь лицом к его груди и плачу.

— У нее есть доверенность, — спокойно объясняет он врачу. — Сделайте все, что в ваших силах.

— Хорошо. Я сообщу вам, когда появятся новости. У вас случайно нет с собой его медицинского заключения? Мне нужно получить копию документов.

— Вот, — говорит Джейми, протягивая ей папку.

Доктор кивает.

— Я просто сделаю ксерокопии того, что нам нужно, и принесу. Вы можете присесть в зале ожидания, а я скоро отправлю документы. Спасибо, ребята.

Она разворачивается и быстро уходит. Я знаю, что ей, должно быть, постоянно приходится сталкиваться с подобным, но мне кажется, что она бессердечная.

Возможно, именно так получается справляться с этим каждый день.

Моя семья ведет меня обратно в зал ожидания, и после того, как мы сообщаем группе новости, мы все молча и с грустью садимся ждать.

Проходит четыре часа, потом пять. Нико и ребята приносят из столовой сэндвичи и кофе, но я не могу есть. Я снова и снова прокручиваю в голове все, что Эй Джей говорил мне, когда мы были вместе.

Теперь все обретает смысл. Все обретает ужасный, идеальный смысл.

Полиция собирает показания о событиях на свадьбе. Нам сказали, что Эрик скончался по дороге в больницу. Когда я это слышу, я вообще ничего не чувствую. Оцепенение проникло в каждую клеточку и нерв моего тела, и я благодарна за это, потому что только так у меня получается держаться.

Затем уже ночью, ровно в двадцать минут третьего, возвращается доктор Роудс.

Все встают. Никто ничего не говорит. Она выглядит измотанной.

Наконец доктор произносит: — Операция прошла успешно.

Мое сердце сжимается.

— Как он?

Она смотрит на меня. Впервые за вечер ей удается улыбнуться.

— Мы думаем, что он идет на поправку.

Все кричат. Я начинаю рыдать и опускаюсь на колени на уродливом сером ковре. Кэт и Грейс падают на меня, и мы, всхлипывая, прижимаемся друг к другу на полу — три женщины в дизайнерских свадебных нарядах, которые обнимают друг друга и плачут навзрыд, пока доктор не привлекает всеобщее внимание.

— Если его состояние не ухудшится, его переведут в обычную палату в течение следующего часа. — Она смотрит на меня. — Я приду и заберу вас, хорошо?

Я встаю, опираясь на Кэт и Грейс с обеих сторон. Затем быстро преодолеваю расстояние между нами и обнимаю доктора Роудс за шею.

— Спасибо, — шепчу я, — спасибо вам огромное.

Она усмехается и неловко похлопывает меня по спине.

— Не за что. Но вам стоит поблагодарить хирурга. Я попрошу его поговорить с вами, когда он закончит.

Я отпускаю ее, кивая в знак согласия. Я слишком измотана, чтобы сделать что-то большее, чем просто улыбнуться. Она хлопает меня по руке и уходит.

Затем мы снова ждем.

Хлоя

Когда я вхожу в больничную палату Эй Джея, мне приходится зажать рот рукой, чтобы не закричать от ужаса.

Он выглядит как мертвец. Его кожа восковая, безжизненно-серая. Глаза глубоко запали. Волосы спутаны кровью. В его носу трубка, еще несколько трубок воткнуты в руки, грудь и тыльную сторону ладони, и он подключен ко всевозможным мигающим медицинским приборам, которые издают тревожные чирикающие и вздыхающие звуки, когда он дышит.

Дрожа от волнения, я подхожу к его кровати и встаю рядом, глядя на него сверху вниз. Он спит или под действием лекарств, я не могу сказать наверняка; в любом случае Эй Джей без сознания. Хирург сказал мне, что, когда он очнется, ему будет очень больно и вряд ли у него будут силы говорить.

Я беру его за руку, наклоняюсь и целую в лоб. Обе его руки ледяные. Несмотря на заверения врача в том, что состояние Эй Джея на данный момент стабильное, мне кажется, что его жизнь висит на волоске.

Все предоставили мне возможность зайти первой и посмотреть на него. Я придвигаю стул к кровати и сажусь, снова беря Эй Джея за руку. Я обхватываю обеими руками его большую неподвижную ладонь, наклоняюсь и прижимаю ее к своей щеке.

Затем вздыхаю.

— Ты идиот.

Это первое, что приходит мне в голову. Я решаю, что, наверное, это не то, что нужно говорить, но я не могу остановиться.

— Не могу поверить, что ты считаешь, будто мне лучше ненавидеть тебя, чем быть с тобой. Это все, чего я когда-либо хотела: быть с тобой. А ты всегда сдерживался. Теперь я понимаю, что ты просто пытался меня защитить, но ты не понимаешь, что из-за тебя мы оба потеряли месяцы, которые могли бы провести вместе. Я серьезно злюсь на тебя из-за этого, милый.

Я продолжаю нести чушь, пока из меня не начинает литься поток сознания.

— Кстати, твоя подруга Небесная — та еще штучка. Из-за этого вы двое и спорили за ужином? Она хотела, чтобы ты рассказал мне, а ты, как обычно, упрямился и отказывался? Ну, она пошла за мной в дамскую комнату и все мне выложила, так что теперь я все знаю. И твой план заставить меня тебя ненавидеть не сработал. Я не стану тебя избегать. Я имею в виду, что все равно не смогла бы, потому что чертовски сильно тебя люблю, но еще и из-за Эй Джея-младшего. А если будет девочка, я назову ее Эбигейл. Тебе нравится имя Эбигейл? Мы могли бы звать ее Эбби. Эбби Александра, тебе бы понравилось. Мама, наверное, убьет меня, если я каким-то образом не упомяну ее имя, так что, возможно, придется дать дочери два средних имени. Эбби Александра Элизабет Эдвардс. На самом деле это очень красиво. Если только тебе не нравится. Думаю, мы можем разобраться с этим позже.

Я снова устало вздыхаю.

— Нам нужно так много обсудить, милый. Когда ты проснешься, я буду говорить без умолку.

Слабый, хриплый голос отвечает: — Ты уже это делаешь.

Я поднимаю глаза, и сердце мое замирает. Эй Джей смотрит на меня, и на его губах играет легкая улыбка. Я вскакиваю на ноги, уже готовая расплакаться, и обнимаю его.

Он шипит от боли.

— О боже, прости меня!

Я отдергиваю руку, понимая, что в своем порыве причинила ему боль, но он с удивительной силой хватает меня за запястье, не давая уйти, и смотрит мне прямо в глаза.

— Ты беременна?

Я киваю, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Эй Джей вздыхает, его ресницы трепещут, а затем он шепчет: — Ты носишь моего ребенка? У нас будет ребенок?

Я снова киваю и заливаюсь слегка истеричным смехом.

Его хватка на моем запястье ослабевает. Он разжимает ладонь и тянется к моему лицу. Я наклоняюсь, на этот раз гораздо осторожнее, и нежно целую его в губы. Эй Джей закрывает глаза. Его пальцы гладят мою щеку, очерчивая линию подбородка.

— Что ж. Думаю, это будет не единственная операция, которую мне предстоит сделать в этом месяце.

Меня переполняет надежда. Я смотрю на него, ожидая, но не решаясь заговорить.

Он едва слышно произносит: — Я не знаю, смогут ли они удалить все; опухоль слишком большая. Врачи сказали, что мне осталось всего несколько месяцев. Но это может дать мне больше времени.

— Но… Небесная… она сказала… она сказала, что если они удалят опухоль, ты ослепнешь.

Эй Джей поднимает ресницы и смотрит на меня с такой любовью и обожанием, что мое сердце сжимается, словно вот-вот разорвется. Он шепчет: — Невелика цена за то, чтобы услышать, как кто-то называет меня «папочкой», тебе не кажется?

Мой запас слез неисчерпаем, потому что они льются снова.

— Если ты хотел, чтобы я называла тебя папочкой, я бы с радостью согласилась!

Эй Джей улыбается. Его глаза закрываются.

— Кажется, ты говорила, что тебе не нравятся извращения.

Я всхлипываю, смеясь и плача одновременно.