Накинув одежду, я вышел на улицу. Резкий, колючий ветерок ударил в лицо, заставляя легкие расшириться. Это было именно то, что мне нужно — холод, который хоть на мгновение выветрит из мыслей её образ. Но даже в шуме ветра мне чудился её шепот. Я понимаю: я проигрываю эту битву самому себе.

Я коротко кивнул охране, давая понять, что в сопровождении не нуждаюсь. Сейчас мне была необходима свобода.

Трансформация отозвалась в теле привычной, почти очищающей болью. Треск костей, разрыв человеческой оболочки — и вот уже мои лапы впиваются в сырую утреннюю землю. Огромный зверь с бурой шерстью рванул с места, превращаясь в стремительную тень среди деревьев.

Но даже в волчьем обличье, где инстинкты должны были заглушить разум, я не находил покоя. Это бесило. Это выжигало изнутри. Я — Глава, я храню верность своей истинной, той, что была обещана мне самой судьбой. Но её образ, когда-то ясный и священный, теперь блекнул. Она медленно умирала в моей памяти, уступая место другой.

Мишель.

Чем яростнее я пытался вырвать её из мыслей, тем глубже её образ вонзался в моё сознание. Она была повсюду: в шелесте листвы, в самом воздухе. Я зарычал, утробный звук вибрировал в груди, когда я мощным прыжком перемахнул через глубокий овраг. Работа, дела, обязанности — мне нужно завалить себя ими до изнеможения, чтобы не оставить ни единой лазейки для мыслей о ней.

Перед глазами всплыло воспоминание: как она, обессиленная, прижалась ко мне. Её тонкие пальцы, впившиеся в мою шею, жар её тела, её судорожный вдох. Тогда я едва сдержал зверя, который требовал забрать её, спрятать, защитить. Её боль странным, почти мистическим образом отдавалась во мне. Я не мог смотреть на её мучения — это было выше моих сил.

Я вылетел к самому обрыву, где лес обрывался в бездну. Затормозив у самого края, так что камни посыпались вниз, я задрал голову к луне и завыл. Это был вой, полный ярости и бессилия.

Уйти. Просто уйти из этой чертовой деревни. Это единственно верное решение. Мой долг — заключить союз с сильнейшей, чтобы наши дети унаследовали мощь, способную удержать власть.

Я стоял на краю пропасти, чувствуя, как холодный ветер треплет шерсть, и понимал: я лгу самому себе. И эта ложь горчит на языке сильнее, чем поражение.

Резко развернувшись, я бросился обратно, выжимая из своего волчьего тела всё возможное, стремясь превратить каждую крупицу ментальной боли в физическую усталость.

Когда я добрался до дома, мышцы дрожали от перенапряжения. Обернувшись человеком, я даже не накинул одежду сразу — ворвался в баню, надеясь, что холодная вода выжгет образ Мишель.

Вода хлестала по плечам, смывая пот и лесную грязь, но наваждение оно никуда не делось. Стоило мне закрыть глаза, как я снова чувствовал аромат её кожи.

— Твою мать! — взрыкнул я, и этот звук, получеловеческий-полузвериный, отразился от стен.

Кулак сам собой врезался в стену. Один раз, второй, третий. Костяшки пальцев лопнули, окрашивая капли воды в розовый цвет, но я едва это заметил.

Тупая боль была единственным, что на мгновение заглушило невыносимое желание.

Когда я стал таким?

Где мой контроль, мой холодный расчет, который вел меня годами? Я всегда был скалой, об которую разбивались чужие амбиции. Но стоило мне ступить на эту проклятую землю, как в моей броне появилась трещина. И с каждым днем она становилась всё шире.

Я вышел из бани, чувствуя, как пар всё еще исходит от моей кожи. Накинув рубашку, я вышел на крыльцо.

Майк стоял у перил, задумчиво глядя в сторону леса. Он не обернулся, но я почувствовал его внимательный, оценивающий взгляд.

— Решил побегать, негромко произнес он. Его голос звучал спокойно, но я знал, что он видит и мои разбитые руки, и ту ярость, что клокочет у меня в горле.

Я поджал губы, чувствуя, как кожа на костяшках неприятно натягивается. Встав рядом, я крепко вцепился в перила, словно они могли удержать меня от падения в собственное безумие.

— Уснуть не мог, ответил я короче, чем хотелось бы. Голос был хриплым, чужим.

Мы стояли в тишине.

Я понимал, что Майк ждет объяснений, ждет приказов, но всё, что я мог — это смотреть вдаль.

— Что с руками, Вальтер? — в голосе Майка проскользнула нотка, которую я сейчас ненавидел больше всего — проницательность, смешанное с тревогой.

Я лишь скривился, чувствуя, как саднит разбитую кожу, и, не оборачиваясь, зашел в дом. Тяжелые шаги Майка за спиной давили на нервы. Я нашел бинты. Каждое движение давалось с трудом — не из-за боли, а из-за того, что пальцы не слушались, скованные остатками той дикой, неуправляемой ярости.

Начал обматывать ладонь. Белая ткань мгновенно пропитывалась алым. Каждое прикосновение бинта к открытой ране отзывалось пульсацией в висках. Я корил себя, проклинал за эту вспышку. Глава клана, образец выдержки, сорвался на неодушевленную стену, как сопляк, который впервые почувствовал зов крови.

— Пустяки, бросил я, не поднимая глаз.

Сзади донесся тихий, короткий смешок. Майк прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

— Пустяки, брат? Мне кажется, нет. Ты выглядишь так, будто только что пытался загрызть кого-то .

Я затянул узел зубами, чувствуя во рту привкус соли. Майк сделал шаг ближе, его голос стал тише, но весомее:

— Ты ведь волновался за нее, когда она вчера едва доковыляла сюда. Я видел твое лицо, Вальтер. Ты смотрел на нее так, будто у тебя самого ребра переломаны.

Я зажмурился так сильно. В памяти всплыло её бледное лицо, искусанные губы и тот немой крик в глазах, который я считал раньше признаком слабости. Но теперь этот образ жег меня изнутри.

— Не болтай, Майк! — огрызнулся я. Мой голос сорвался на низкий, угрожающий рык. Зверь внутри снова поднял голову, требуя, чтобы я заставил всех замолчать.

Но Майк был моим другом слишком долго, чтобы его напугал оскал Альфы. Он даже не шелохнулся.

— Не болтать? Хорошо, не буду, он сделал паузу, и я почувствовал его испытующий взгляд на своей затылке.

— Просто мне интересно, почему ты так отчаянно это отрицаешь? Ты ведь что-то чувствуешь. Тебя тянет к ней, а ты бьешь стены. Это не поможет, Вальтер.

Я продолжал методично обматывать вторую руку, слой за слоем пряча свои раны под марлей. Я хотел бы так же легко спрятать то, что творилось в душе. Но внутри всё ныло от странной, тягучей боли. Отрицать? Да, я буду отрицать это до последнего вздоха. Потому что признать это — значило признать, что я больше не принадлежу самому себе.

— Я всего лишь хочу понять эту женщину, произнес я, и мой голос прозвучал слишком ровно, словно я пытался убедить в этом не Майка, а самого себя.

— Почему она делает всё наперекор? Почему не слушается? Это просто любопытство. Только и всего.

Майк долго смотрел на меня. В его глазах я видел отражение своего собственного смятения, которое так тщательно пытался скрыть. Он понимал, что я лгу. Лгу нагло, глядя ему в лицо.

— Ладно, я не смогу тебя переубедить, он тяжело вздохнул и сжал мое плечо. Этот жест братской поддержки на мгновение заставил меня расслабиться.

Он похлопал меня по спине, и в его глазах промелькнула грустная усмешка.

— Но просто присмотрись к ней, ладно? Не как Альфа к подданной, а как мужчина. Он не договорил, видя мой красноречивый взгляд.

Я лишь коротко кивнул, выдавливая из себя ответную усмешку, холодную и безжизненную.

— Ни к чему присматриваться, Майк. Я уже всё решил, и моё решение не изменить.

— Как скажешь, Майк не спешил уходить.

Я отвернулся от него, подходя к столу, заваленному картами наших земель. Кончики пальцев, скрытые под свежими бинтами, коснулись шершавой бумаги. Я вглядывался в границы, пытаясь сосредоточиться на стратегии, но перед глазами всё равно стоял её силуэт.

Внезапно тишину дома разорвал грохот. Входная дверь распахнулась, ударившись о стену, и в комнату вбежал один из моих воинов. Его грудь тяжело вздымалась, одежда была в пыли, а в глазах застыл ужас, что у меня внутри всё похолодело.