Я попыталась улыбнуться, но губы лишь болезненно дернулись.

Калитка поддалась с жалобным стоном. Ноги превратились в вату, они больше не принадлежали мне. Я не шла — я волокла свое тело, заставляя мышцы подчиняться последним каплям воли.

Дверь дома казалась недосягаемой вершиной.

«Когда я лягу, всё пройдет. Боль утихнет, мир перестанет вращаться,и со мной все будет хорошо », — шептала я себе, хотя глубоко внутри знала, что это ложь.

Переступив порог, я окунулась в тепло дома. Эдгар и Делия замерли, их лица застыли в немом изумлении, которое мгновенно сменилось тревогой.

Я привалилась к косяку, чувствуя, как холодное дерево поддерживает мою спину. Голова тяжело опустилась на плечо. В глазах поплыли темные пятна. Сил не осталось даже на то, чтобы вдохнуть. Делия вскочила, как её лицо исказилось от осознания.

— Что с тобой?! — её голос донесся глухой и далекий.

Я хотела ответить, хотела сказать, что всё в порядке, но язык не слушался. Я лишь смотрела, как она подходит ближе, как её взгляд опускается на мой плащ.

Я видела, как расширяются её зрачки, когда она замечает бурые пятна на ткани и то, как неестественно я держусь за стену.

Моё молчание было громче любого крика.

— Все хорошо— этот шепот был последней ложью, на которую хватило остатков моей воли.

Я попыталась сделать шаг, но ноги внезапно качнулись. Колени подогнулись, и я рухнула. Удар о твердые доски отозвался в теле болью. Силы не просто ушли — они испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту и липкий холод.

— Эдгар, у нее рана! Крик Делии прозвучал где-то над самой головой, резкий и болезненный.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги. Каждое слово, каждый звук отдавался в ране пульсирующим пламенем.

Сознание, то вспыхивало, возвращая меня в реальность, то почти гасло, погружая в милосердное забытье.

Топот ног, сбивчивое дыхание, испуганные возгласы — всё это смешалось в нестройный гул. Я почувствовала, как сильные, дрожащие руки подхватили меня, приподнимая над полом. Когда спина коснулась мягкой постели, я на мгновение ощутила облегчение, но оно тут же сменилось новой вспышкой агонии.

Я распахнула глаза, когда пальцы Делии начали судорожно расстегивать пуговицы и снимать пропитанную кровью одежду. Воздух коснулся обнаженной кожи, и я вскрикнула — беззвучно, одними губами.

Делия отшатнулась, прижав ладонь к губам, её глаза расширились от ужаса. Я знала, что она видит. Там, на моем животе была рана.

— Эдгар, я сама! Иди за Карен, срочно! голос Делии сорвался на хрип.

Прежде чем дедушка успел шагнуть к двери, я, собрав последние крохи сознания, вцепилась в его руку. Мои пальцы были холодными, как лед, но хватка — отчаянной.

— Пожалуйста дедушка — мой голос был едва различим в тишине комнаты.

— Никто, не должен знать. Особенно Вальтер. Поклянись.

В глазах Эдгара я увидела целую бурю: страх за меня, непонимание, жгучую боль. Но, глядя на моё искаженное мукой лицо, он медленно, тяжело кивнул. Этот кивок был для меня важнее любого лекарства. Он ушел, и тяжелый стук его сапог затих в коридоре.

Осталась только Делия. Она металась по комнате, её движения были резкими, рваными от паники.

Плащ и платье полетели на пол бесформенной грудой. Я осталась в одной тонкой ночной рубашке, которая мгновенно начала липнуть к телу. Слышала, как плеснула вода в тазу, как заскрипели половицы.

Холодная, влажная ткань коснулась моего лица, и я невольно скривилась.

— У тебя жар, Мишель, её голос дрожал так сильно, что казалось, она вот-вот разрыдается.

Я чувствовала, как этот жар поднимается из самой глубины раны, растекается по венам, превращая кровь в кипящее масло.

Каждое прикосновение Делии ощущалось как ожог. Внутри меня всё кричало, но я лишь плотнее сжимала зубы, вглядываясь в потолок, который медленно начинал кружиться в безумном танце.

— Сейчас, деточка, сейчас, милая, голос Делии доносился до меня сквозь пелену боли.

Она продолжала обтирать моё лицо, и каждое прикосновение влажной ткани казалось коротким благословением. Прохлада на мгновение притупляла огненную пульсацию в висках, но стоило тряпице оторваться от кожи, как жар возвращался с новой силой.

— Как же тебя угораздило-то, как же так, причитала она, и в этих словах было столько неприкрытого горя, что я заставила себя открыть глаза.

Ее руки — они дрожали так сильно, что вода из таза расплескивалась на покрывало. Её глаза были полны взволнованного ужаса.

Я хотела дотянуться до неё, сжать её ладонь, сказать, что я справлюсь, но новый приступ боли настиг меня, заставив выгнуться на постели.

В животе словно провернули раскаленный клинок. Я с силой зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать.

— Все пройдет, не волнуйтесь только, выдавила я, борясь с тошнотой.

Сама себе я не верила. Мой голос звучал чужо и слабо. Я чувствовала, как Делия начала гладить меня по волосам — нежно, едва касаясь. Она что-то шептала, какие-то молитвы или старые заговоры, но смысл слов ускользал от меня, растворяясь в нарастающем шуме в ушах.

Внезапный звук из коридора уверенный, тяжелый шаг — заставил меня вздрогнуть.

— Так, что тут у нас? Голос Карен разрезал тишину комнаты. В отличие от Делии, она звучала пугающе буднично.

— Угораздило же тебя, Мишель.

Её голос стал отдаляться. Я чувствовала, как страх подступает к самому горлу, буквально сжимая его железными пальцами.

Темнота начала стремительно разрастаться, поглощая и лицо Делии, и строгую фигуру Карен, и тусклый свет свечи. Последнее, что я ощутила — это резкий запах трав и спирта, прежде чем окончательно провалиться в бездну.

Я очнулась от ощущения, что моё тело ноет. Глаза слипались, ресницы казались склеенными, и потребовалось невероятное усилие, чтобы просто приоткрыть веки. Комната была погружена в темноту. Лишь свеча была единственным освещением.

Как только сознание вернулось, вернулась и она — тупая, тягучая боль в области живота. Она больше не полыхала пожаром, но ныла так, будто внутри оставили тяжелый камень.

Мои руки сами, повинуясь инстинкту, потянулись к источнику боли. Пальцы наткнулись на плотные, тугие слои ткани. Бинты. Повязки.

Я сглотнула, чувствуя в горле привкус меди и горечи. Грудь медленно поднялась в глубоком вдохе, который впервые за долгое время не отозвался резкой судорогой.

«Жива, я жива», — эта мысль пронеслась в голове, принося с собой слабую, дрожащую искру надежды. Но вместе с облегчением пришло и понимание: самое сложное — скрыть это от Вальтера — еще впереди.

Я не вынесу его торжествующего взгляда. Этого холодного, колючего «я же говорил», которое наверняка застынет в его глазах, когда он увидит меня такой — беспомощной, прикованной к постели собственной глупостью. Ведь он предупреждал. Он почти гнал меня прочь, заставлял уйти, спасаться.

Но я, ведомая каким-то безумным, ослепляющим упрямством, осталась. Я не могла поступить иначе. Каждая клетка моего тела кричала, что я должна стоять рядом, что я обязана сражаться наравне с ним, а не прятаться за его спиной. И вот цена моего равенства — пропитанные кровью бинты и слабость, от которой хочется выть.

Я сглотнула, и это простое движение отозвалось острой болью в пересохшем горле.

Прикрыв глаза, я задышала часто и мелко, пытаясь унять дрожь, но темнота под веками тут же предательски заполнилась образами.

В голове, сменяя друг друга, вспыхивали рваные картинки боя. Но не враги, не сталь и не крики были центром этих воспоминаний.

Я видела его. Видела, как он, забыв о собственной безопасности, разворачивался ко мне, прижимая к своей груди. Я до сих пор, кажется, чувствовала кожей жесткую ткань его рубахи и жар его тела. Он намеренно закрывал собой все бреши, принимал на себя удары, которые предназначались мне.

«Зачем я думаю об этом? — я до боли зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение.