Мы с отцом ушли в малую гостиную, подальше от шума кубков и пьяного хохота.

— Как я мог пропустить такое, сын? — Он довольно усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек.

— Я уже и забыл, как сладко хрустят кости этих выскочек-ведунов. Давно я так не разминался.

— Кто остался за старшего в клане? — спросил я, устало взъерошив волосы. Голова гудела от напряжения.

Отец улыбнулся, и эта улыбка была полна спокойной уверенности вожака.

— Нашлись те, на кого можно положиться. Не беспокойся о доме, Вальтер. Сейчас важнее то, что происходит здесь.

Я кивнул, но мысли предательски соскользнули к образу Мишель. Почему она так резко ушла? Почему сбежала, едва наши взгляды встретились? Сердце ныло, оно буквально рвалось из груди, чуя её след где-то там, наверху, за каменными стенами. Эта невидимая нить, связавшая нас, натянулась до предела, причиняя почти физическую боль.

Отец замолчал, внимательно наблюдая за мной. Его взгляд, мудрый и проницательный, казалось, читал мою душу. Он всегда видел меня насквозь — каждую трещину в моей броне.

— Та ведьма Мишель, начал он негромко, и я вздрогнул от того, как обыденно он произнес её имя.

— Она смотрела на тебя с таким волнением, будто ты — единственное, что удерживает её в этом мире. Вас что-то связывает, не так ли?

Я вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. Скрывать что-то было бессмысленно. В груди вскипела глухая решимость, смешанная с отчаянием.

— Я люблю её, отец. И мне плевать, что она ведьма, слова сорвались с губ прежде, чем я успел их обдумать, но я не пожалел о них. Голос вибрировал от сдерживаемой страсти.

— Один раз, два года назад, я уже совершил самую большую ошибку в жизни — я упустил её. Позволил ей уйти. Больше я этого не допущу. Сейчас я хочу быть с ней, чего бы мне это ни стоило.

Я замер, ожидая чего угодно: ледяного презрения, яростных криков о чистоте крови, угроз лишить меня наследства. Я был готов сражаться за неё даже со своим отцом.

Но старый Альфа молчал. Он смотрел на меня долго, пристально, словно взвешивал мои слова. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в камине.

— Она волевая, Вальтер, наконец произнес он, и в его голосе не было злобы.

— Красивая и сильная. Это видно по её осанке, по тому, как она держит удар. А то, как она на тебя смотрела. Он сделал паузу, почесав седеющий подбородок.

— Ты признаешь мой выбор? — я подался вперед, сжимая кулаки.

— Знай, даже без твоего согласия я её не отпущу.

Отец вдруг коротко и сухо усмехнулся, в уголках его глаз собрались морщинки.

— Почему ты решил, что я буду против, сынок? Ты — мой единственный наследник, моя гордость. Я прожил долгую жизнь и знаю: ни власть, ни территории не стоят того счастья, которое дает любимая женщина . Я желаю тебе только этого.

Он посерьезнел, и в его глазах промелькнул интерес, смешанный с сочувствием.

— Но что случилось два года назад? Почему ты говоришь об ошибке? Расскажи мне.

Я скривился, чувствуя, как внутри ворохнулось старое воспоминание. Горькое и острое. Та ночь, когда я проявил слабость, когда долг и глупая гордость заставили меня отвернуться от той, кого я любил. Рассказывать об этом было всё равно что заново вскрывать старый шрам.

— Она дочь Бирона, отец, произнес я, и это имя повисло в воздухе.

Отец не вздрогнул, но я заметил, как напряглись его пальцы на подлокотнике кресла.

— Я встретил её в той захолустной деревушке, где мы останавливались два года назад. Помнишь, я писал тебе о стычках на границе? Она была там. Скрывалась,прятала свою суть так искусно, что даже мой нюх подвел меня. Она бежала от своего отца, от той тьмы, в которой он её растил.

Я замолчал на мгновение, закрыв глаза. Перед внутренним взором встал её образ из прошлого: уверенная, с лихорадочным блеском в глазах, но с такой гордо поднятой головой.

— Её дерзость, она тогда меня просто взбесила. Уверенность, эта сумасшедшая внутренняя сила — всё это ударило по мне. Я ведь тогда только-только начал приходить в себя после смерти своей истинной. Я думал, что внутри меня выжженная пустыня, что я должен хранить верность тени погибшей женщины.

Но Мишель она затмила всё. Я полюбил её. Я полюбил её сам, как человек, вопреки всему. Она буквально вытащила меня из могилы своим невыносимым характером.

Я горько усмехнулся, вспоминая наши споры.

— Оказалось, она — та самая ведьма воды, о которой шептались. Помнишь легенды о деве, способной усмирить шторм или превратить кровь в лед? Это она. Она любила меня, отец, я чувствовал это в каждом её вздохе, в каждом прикосновении. Но она молчала. А потом случайность. Одно перехваченное послание Бирона, где упоминалось её имя.

Я почувствовал, как в груди снова закипает та старая, глухая ярость на самого себя.

— В ту секунду я ослеп. Я решил, что она подосланная шпионка, задача которой — выведать наши слабые места. Когда я узнал, что она ведьма, я сошел с ума. Разве я имел право на этот союз, отец? Волк и ведьма?

Я взглянул на него, но не искал оправданий в его глазах.

— Я прогнал её. Она пыталась что-то сказать, призналась, что ведьма, но я не дал ей произнести ни слова больше. Я раздавил её своим недоверием, ударил по самому больному — по её честности, которой она так дорожила.

— Она не сломалась. Она создала свой клан, собрала вокруг себя свободных ведьм, тех, кто не хочет быть пешками в играх Верховной. Она ведет их за собой, не боясь. И здесь мы встретились снова. И знаешь, что самое страшное? Я обернулся к отцу с болезненной полуулыбкой.

— Здесь я полюбил её еще сильнее. Не ту испуганную девчонку из деревни, а ведьму, ее настоящую суть.

Отец долго молчал, переваривая мою исповедь. Пламя камина отражалось в его глазах, делая их похожими на два раскаленных угля.

— Так вот почему ты был сам не свой эти два года, глухо произнес он.

— Ты не жил, Вальтер. Ты просто функционировал. Ходил, отдавал приказы, сражался, но внутри тебя была пустота. Ты тосковал по ней так, как волк тоскует по вырванному сердцу.

— Да, выдохнул я, и этот звук больше походил на рык.

— Я хотел вытравить её из себя. Пытался разлюбить, топил эту боль в драках. Но всё бесполезно. Она засела вот здесь, я с силой ударил себя кулаком в грудь, туда, где бешено колотилось сердце.

— И никакая магия, никакой здравый смысл этого не изменят.

— Она очень сильно обижена, констатировал отец, и это не был вопрос.

— Обижена? — выругался, расхаживая по комнате.

— Она меня ненавидит! Она не доверяет мне ни в чем, она лжет мне в лицо, говорит, что ничего не чувствует.

Я подошел к камину и уставился на танцующие языки пламени. Огонь казался мне холодным по сравнению с тем пожаром, что бушевал в моих жилах.

— Но даже это тебя не останавливает, отец тихо подошел и встал рядом, положив тяжелую ладонь мне на плечо.

Я почувствовал его поддержку — спокойную, вековую силу нашего рода.

— Не останавливает, подтвердил я, глядя на угли.

— Даже если мне придется выжечь весь мир, чтобы вернуть её доверие, я это сделаю. Она — моя, отец. Ведьма она, дочь врага или сама погибель — мне всё равно. На этот раз я её не отпущу. Даже если она сама будет умолять меня об этом.

Я замолчал. Каждое слово давалось с трудом, но приносило странное облегчение.

Отец подошел ближе, и я почувствовал его тяжелую, теплую ладонь на своем плече. В этом жесте было всё: и поддержка, и гордость, и признание меня как равного.

— Я рад, что ты идешь до конца, Вальтер, его голос звучал низко и торжественно.

— Рад, что ты готов на всё ради женщины, которую считаешь своей. Это по-настоящему ценно — то, что ты выбрал её сам, вопреки законам и обстоятельствам. Я горжусь тобой, сын. В твоих жилах течет кровь истинного вожака, который слушает свое сердце, а не только древние свитки.