Мишель опустила взгляд, ее плечи слегка опустились.

— Вышла, когда тебе было плохо, продолжал я, не давая ей передышки. Злость на нее клокотала в груди, обжигая внутренности. Это была та самая слепая, отчаянная злость, которая рождается из страха за кого-то.

— Ты когда-нибудь будешь думать о себе?! Мой голос повысился, становясь резким, почти болезненным. Я хотел достучаться до нее, пробить эту стену ее безрассудства.

Но тут она подняла на меня глаза, и в них блеснула та искра, которая всегда сводила меня с ума. Та самая искра непокорности.

— А теперь еще говоришь, что можешь уничтожить их. Я скривился, только представив, сколько мощи ей потребуется использовать. Эта мысль вызывала у меня приступ ледяного ужаса.

Ее хрупкое тело, ее едва тлеющие силы. В моем воображении мгновенно пронеслись картины ее самопожертвования, ее полного истощения. Я не мог этого допустить. Не мог и не хотел.

Моя хватка на ее талии стала еще сильнее, почти до боли. Я притянул ее еще ближе, настолько,ю, и я мог ощущать каждый ее выдох.

— Не позволю, прорычал я, и в этом рычании смешались гнев, страх и упрямая, дикая решимость. Мой подбородок уперся в ее висок, а дыхание опаляло ее волосы.

— Будет бой, но будет он без тебя. Эти слова были не просьбой, не угрозой, а окончательным приговором. Я не собирался уступать. Я скорее сам пойду на смерть, чем позволю ей снова поставить себя на грань уничтожения.

— И не смей, слышишь, Мишель? Не смей даже думать о том, чтобы применять свою силу вновь, поняла, сжал ее плечи, ощущая как хочется прижать ее к груди и никогда не отпускать.

Вальтер

Мишель медленно зажмурилась, словно пытаясь отгородиться от реальности, а когда снова разомкнула веки, её бездонные, полные затаенной боли глаза пригвоздили меня к месту.

— Боишься? — её голос был тихим.

— Тебе противно то, что я сделала?

Она задала этот вопрос прямо, и тут же отвернулась, не в силах выносить моего взгляда. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Пальцы сами собой сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

Противно? Боюсь? Если бы она только знала, что я боюсь не её магии, а того, что она делает со мной одним своим присутствием. Того, как рушатся мои убеждения, когда я вижу её страдания.

— Ты приняла предложение Фреда? — хрипло спросил я в ответ, игнорируя её вопрос. Эта мысль жгла меня изнутри. Ревность, темная и первобытная, подняла голову, впиваясь когтями в сердце.

Мишель подошла к массивному столу, обхватив себя руками за плечи, будто пытаясь согреться или защититься от моих слов.

— Приняла, подтвердила она, и этот короткий ответ эхом отозвался в моей голове, вытесняя все остальные мысли.

— Зачем? — я сделал шаг к ней, не в силах сдержать напор эмоций.

— Неужели твой клан настолько слаб, что не может за себя постоять без этой сделки? Или же ты хочешь так насолить мне?

Она резко обернулась. В её взгляде, направленном на меня, читался горький укор, от которого захотелось завыть.

— Он видит во мне не только ведьму, Вальтер, её голос дрогнул, и она на секунду замолчала, сглатывая подступившие слезы.

— В отличие от тебя.

Я замер, пораженный этими словами в самое сердце. Мишель опустила глаза, её ресницы затрепетали, и она снова отвернулась, закрываясь от меня. Ей далось это признание невероятно тяжело — я видел, как мелко дрожали её руки, как напряжена была каждая линия её тела.

Внутри меня вспыхнула странная, исступленная ярость. Но не на неё. На себя. За то, что я довел её до этого. За то, что из-за моей упертости и вековой ненависти к её роду ей сейчас так невыносимо больно.

Каждая её рана, каждая тень под глазами отзывалась во мне физической мукой. Я ненавидел себя за то, что не могу просто подойти и прижать её к себе, смыть эту боль, защитить от всего мира. Пока не могу.

Но вместо этого я снова надел маску холодного командира. Это была моя единственная броня, единственное, что не давало мне окончательно потерять голову.

— Мое решение ты услышала, отчеканил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я пропустил её слова мимо ушей, потому что у меня просто не было на них оправданий.

— И своевольничать я тебе запрещаю. Это касается и твоих попыток выйти за порог, рисковать собой.

Мишель стояла ко мне спиной, по её позвоночнику пробежала судорога.

— Ты не сможешь меня остановить, её голос, хоть и тихий от слабости, прозвучал с такой стальной уверенностью.

— Если я решу, что должна поступить так, я это сделаю.

Это её упрямство, эта невыносимая жажда самопожертвования злили меня до потемнения в глазах. Но за этой злостью, пробивалось нечто иное — дикое, необузданное восхищение.

Я смотрел на неё и понимал: передо мной больше не та хрупкая девушка. Это была женщина-вождь, предводительница, та, чье слово для её ковена было законом.

В этом обличии, в этой своей истинной, пугающей сути, она манила меня в сотни раз сильнее. Видеть её настоящую, без масок и прикрас. Я кожей чувствовал, как окончательно теряю остатки рассудка.

Я сделал шаг вперед, сокращая то ничтожное расстояние, что нас разделяло. Надвигался на неё медленно. Мишель начала отступать. Её пятки глухо стучали по полу, пока она не столкнулась со стеной. Всё. Холодный камень за спиной, а впереди — я, охваченный внутренним пожаром.

Я сам не понимал, зачем загоняю её в эту ловушку. Мишель тяжело сглотнула. Пульсирует жилка на её шее. Её глаза, эти огромные, глубокие колодцы, в которых я тонул каждый раз, когда смотрел, сейчас метали искры страха и вызова.

— Будешь действовать даже во вред себе? — процедил я сквозь зубы, почти вплотную приблизившись к её лицу. Мои глаза сузились, превращаясь в две золотистые щели.

Она не отвела взгляда. Напротив, она усмехнулась — горько и гордо — и вскинула подбородок.

— Если это спасет жизни людей, то да, её голос не дрогнул.

— Я не пожалею своих сил. Я отдам их до последней капли, если буду знать, что их спасение зависит только от меня.

Эти слова ударили меня под дых. Ее искренняя готовность сгореть ради других казалась чем-то немыслимым. Это обезоруживало.

— Ты еще слишком слаба для подвигов, Мишель,мой голос сорвался на низкий, вибрирующий рык.

— Когда восстановишься, когда в твоих жилах снова заиграет сила, вот тогда мы, возможно, и поговорим. А пока...

Я наклонился к ней еще ниже. Я чувствовал её дыхание — частое, прерывистое, обжигающее мою кожу.

— А пока тебе нужен покой. Ты будешь лежать здесь, набираться сил и слушаться Жозефину. Это не просьба, Мишель. Это приказ.

В этом полумраке, в этой тишине, нарушаемой только нашим дыханием. Была только она — мое проклятье и мое единственное спасение.

Мишель зажмурилась, словно пытаясь отгородиться от моего давления, и яростно затрясла годовой.

— Времени нет! — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте.

— Я не собираюсь отсиживаться за твоей спиной, пока другие будут рисковать жизнью! Тебе ясно?!

Она с силой толкнула меня в грудь. Её ладони, хоть и дрожащие от слабости, обожгли мою кожу даже сквозь одежду. Последние крохи моего хладнокровия разлетелись в щепки. Я резко перехватил оба её запястья, чувствуя, как под моими пальцами бешено бьется её пульс, и впечатал её руки в холодный камень стены над её головой.

Я прижался к ней всем телом, чувствуя каждый изгиб её хрупкой фигуры. Мои просьбы закончились, маски были сброшены. Теперь говорил зверь.

— Не выводи меня из себя, Мишель, прорычал я ей прямо в лицо. Мое дыхание было тяжелым, опаляющим.

— Я сказал свое последнее слово. Ты останешься здесь, даже если мне придется приковать тебя к этой кровати.

Её грудь высоко и часто вздымалась, сталкиваясь с моей, и этот телесный контакт сводил меня с ума, лишая возможности мыслить здраво. В её глазах вспыхнул опасный огонь.

— Это ты не выводи меня из себя, Вальтер! — прошипела она, и в её голосе зазвенела сталь.