Я замер, уставившись в темный угол комнаты. Майк выглядел хмурым. Он долго молчал, наблюдая за моими терзаниями.

— Ты тогда ехал к ней, продолжал он.

— Поэтому обратно ты вернулся грозным. Ты не просто ушел, Вальтер, ты прогнал её, чтобы спасти? Или чтобы уничтожить себя?

Я скривился, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Та ночь запах мокрой листвы, холодный дождь и её бледное, испуганное лицо.

— Убить её не смог, прошептал .

— Рука бы не поднялась, Майк. Мои когти затупились бы о её кожу. Я не мог даже думать об этом. Прости, брат, что не сказал сразу. Я похоронил это в себе, думал, так будет легче.

Майк медленно качнул головой, и на его морде промелькнуло нечто, похожее на печальную улыбку.

— И правильно сделал, что не убил, тихо отозвался он.

— Только посмотри на неё теперь. Она стала другой. Сильнее. Опаснее. Теперь она не прячется за невинными взглядами. Она — ведьма, и она не скрывает этого.

Я оскалился, и из моей груди вырвался низкий, вибрирующий рык. Мое воображение тут же подкинуло картинки: сколько раз за эти годы она использовала свою магию? Кому помогала? Кого губила? Мысль о том, что она принадлежала другому миру, пока я гнил в своей ненависти, заставляла мою кровь закипать.

— Мне плевать, Майк! — я резко развернулся, смахивая со стола тяжелый подсвечник. Тот с грохотом упал на пол.

— Уже на всё плевать. Она — враг. Она — угроза для стаи. И я буду обращаться с ней соответствующе.

Майк посмотрел на меня с глубоким сочувствием, которое разозлило меня еще сильнее.

— Главное — выдержи всё это, Вальтер, сказал он.

— Ты сейчас борешься не с советом. Ты борешься с самым сильным и беспощадным врагом, какой только может быть у мужчины. Ты борешься с самим собой.

Я остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Я чувствовал себя зверем, попавшим в капкан, который сам же и поставил. И самое страшное было то, что я не знал, хватит ли мне сил выбраться из него, не вырвав вместе с ним собственное сердце.

Мишель

Я бежала, не разбирая дороги, и каждый шаг отзывался в висках глухим ударом. Я бежала не от преследователей, я бежала от самой себя, от того пожара, что вспыхнул в груди после его слов. Воздуха катастрофически не хватало, он застревал в горле колючим комом, а легкие горели.

В голове вспыхивали его обвинения. Каждое слово Вальтера было пропитано такой ядовитой ненавистью, что я физически чувствовала, как на моей коже расцветают невидимые ожоги.

Я пыталась закрыться, выстроить ментальные стены, игнорировать этот холод в его глазах, но всё было тщетно. Он бил по самому больному — по тому, что я так тщательно прятала за маской ледяного спокойствия.

— Мишель! Постой! — голос Жозефины доносился откуда-то издалека, приглушенный шумом крови в моих ушах.

Она бежала за мной, но я не могла остановиться. Мне казалось, что если я замедлю шаг, то тьма, клокочущая внутри, просто поглотит меня.

Но стоило нам влететь в пустынный, залитый лунным светом коридор, как силы внезапно покинули меня. Ноги стали ватными, и я, не выдержав тяжести собственного горя, осела на холодные каменные плиты.

Я больше не могла притворяться. Моя броня треснула, рассыпаясь в пыль. Я закрыла лицо руками, и из самой глубины души вырвался первый, надрывный всхлип.

Слезы, которые я сдерживала годами, хлынули неудержимым потоком. Они обжигали щеки, горькие и соленые, смывая остатки моей гордости.

Жозефина не стала меня поднимать, не стала задавать лишних вопросов. Она просто опустилась рядом, окутывая меня своим теплом. Её сильные руки легли мне на плечи, прижимая к себе.

«За что?» — кричало всё мое существо.

— «За что я полюбила именно его?» Этого упрямого, ослепленного яростью мужчину, который видит во мне только врага? Он не видит — или не хочет видеть — как дрожат мои руки, когда он рядом.

Он не чувствует, как моя магия невольно тянется к нему, пытаясь исцелить его израненную душу. Почему он так слеп? Почему его злоба стала для него важнее того, что когда-то было между нами?

Несправедливость этой боли душила меня. Я так устала быть сильной. Устала нести на своих плечах груз ответственности, тайн и чужой ненависти.

Я хотела просто быть собой, но мир требовал от меня быть ведьмой, воительницей, защитницей, кем угодно, только не женщиной, чье сердце разбито вдребезги.

— Всё образуется, девочка моя, шептала Жозефина, мерно поглаживая меня по голове, как маленького ребенка.

— Поплачь. Плачь, родная. Это хорошо. Значит, ты еще живая. Значит, твое сердце не превратилось в камень, в отличие от некоторых. Всё наладится, вот увидишь.

Я уткнулась лбом в её плечо, содрогаясь от рыданий. Мне было плевать на то, как я выгляжу со стороны. Плевать на достоинство.

— За что он так со мной, Жозефина? — выдавила я сквозь слезы, и мой голос сорвался на шепот.

— За то, что я не такая, как он хотел? За мое происхождение? За ложь, которая была единственным способом выжить? Его ненависть она как яд. Как мне выдержать это? Как заставить себя смотреть ему в глаза и не умирать каждый раз от его презрения?

Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно надломилось. Но в объятиях Жозефины, среди этой боли, начало рождаться что-то новое — холодное и решительное.

Если он хочет видеть во мне врага, если он не желает знать правду что ж. Я дам ему ту битву, которую он так жаждет. Но чего мне это будет стоить?

Когда последние слезы иссякли, внутри воцарилась пугающая, мертвая тишина. Сердце больше не кричало — оно скулило, забившись в самый дальний угол грудной клетки, израненное и кровоточащее.

Сколько еще слоев кожи мне придется содрать с себя, чтобы угодить его ненависти? Сколько боли может вынести одна душа, прежде чем окончательно рассыплется в прах?

— Давай, вставай, родная, тихий голос Жозефины вытянул меня из оцепенения.

— Пошли. Не гоже тебе здесь, на холодном камню, свою печаль показывать.

Я поднялась. Ноги дрожали, мир перед глазами слегка покачивался, и я послушно побрела за ней, едва переставляя тяжелые, словно налитые свинцом стопы.

Но в наших покоях стало только хуже. Воздух стал густым, липким, пропитанным ожиданием чего-то неизбежного. Я металась по кровати, кусая губы, но сон не шел.

Стоило прикрыть веки, как перед глазами вспыхивали его янтарные глаза — хищные, непроницаемые, полные обжигающего презрения. Его образ стоял рядом, я буквально кожей чувствовала его присутствие в этом месте, его ярость, его тяжелое дыхание.

Не выдержав, я рывком поднялась. Горло сдавило спазмом удушья. Мне нужен был воздух. Накинув на плечи тонкий платок, я бесшумно выскользнула на террасу.

Холодный ночной ветер мгновенно впился в кожу, заставляя вздрогнуть. Я вцепилась в каменные перила, чувствуя их ледяную шершавость. Ветер безжалостно путал мои волосы, хлестал по лицу, но душе было всё мало. Она всё равно тянулась туда, где был он. Невидимая нить связи натянулась, причиняя почти физическую муку.

Неужели он упивается моей слабостью? Неужели каждый мой всхлип для него — победный гимн? От этой мысли внутри вскипала горькая обида. Радует ли его, что он превратил мою жизнь в бесконечный бег по раскаленным углям? Наверняка.

— Кто разрешил тебе стоять на моей веранде?

Этот голос — низкий, вибрирующий, пропитанный властью — заставил меня вздрогнуть всем телом. Сердце совершило сумасшедший кульбит и рухнуло куда-то вниз. Я резко обернулась, едва не потеряв равновесие, и мгновенно оказалась в плену его взгляда.

Вальтер стоял в нескольких шагах, и у меня перехватило дыхание. Он был без рубашки, лишь в простых темных штанах. Лунный свет серебрил его мощные плечи, очерчивал рельефные мышцы груди и живота, которые перекатывались под кожей при каждом его вдохе.

Мои щеки вспыхнули предательским румянцем. Мы замерли, глядя друг на друга. Я видела, как часто вздымается его грудь, как он медленно, почти плотоядно прошелся взглядом по моей фигуре. Я сильнее запахнула платок, хотя понимала, что эта тонкая ткань не спасет меня от его пронзительных глаз.