— Часто она так делала? — выдавил я из себя, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Мишель на кровати слабо поморщилась, её веки дрогнули, она словно пыталась вынырнуть из пучины беспамятства.

— Илона, принеси горячий чай. Живо! — скомандовала Жозефина служанке. Повернувшись ко мне, она покачала головой:

— Нет. Это делается только в крайних случаях. Она всегда боялась этой части своей сути, бежала от неё. Это требует колоссальных затрат энергии, буквально выжигает её изнутри. А на нормальное восстановление у нас сейчас просто нет времени.

Я сглотнул горький ком в горле. Внутри меня бушевал шторм.

— Сейчас, девочка моя, сейчас, Жозефина начала осторожно протирать бледное, покрытое испариной лицо Мишель прохладной водой.

— Восстановление будет долгим? — спросил я, и мой голос прозвучал на удивление хрипло.

Майк отошел к окну, уставившись в темноту ночи. Его плечи были напряжены — он, как и я, пытался переварить увиденное.

— Нет, Жозефина вздохнула, поправляя прядь волос на лбу Мишель.

— Ей нужно отлежаться. Через несколько дней сила начнет возвращаться, и она снова станет прежней.

Я не сводил с Мишель взгляда, впитывая каждую черточку её лица. Сердце защемило от такой пронзительной, острой боли, что мне захотелось взвыть.

Я злился на себя. Ненавидел эту слабость. Я же обещал себе держаться от неё подальше! Хотел прогнать её, стереть из своей памяти, ненавидеть за то, что она ведьма, за то, что она чужая. А теперь, теперь я сижу здесь, в её комнате, и схожу с ума от одного её вздоха.

Я чувствовал, как мои принципы рассыпаются в прах. Мой волк внутри замолк, он больше не рычал — он скулил, признавая в этой израненной девушке свою единственную цель.

— Я вижу, что вас гложет что-то еще, Глава. Жозефина произнесла это так тихо и уверенно, словно заглянула мне прямо в душу, в те её темные закоулки, куда я сам боялся заглядывать.

Нахмурился, чувствуя, как желваки заходили на челюсти. В комнате стало слишком тесно. Я резко повернулся к Майку и Фреду.

— Вон отсюда. Проследите за всем.

— Раненых в лазарет, периметр удвоить. Живо!

Парни переглянулись, понимая, что я сейчас на пределе, и бесшумно скрылись за дверью.

б— С чего вы взяли? — бросил я Жозефине, стараясь придать голосу безразличие, которое никак не вязалось с бешено колотящимся сердцем.

Я встал и подошел к окну. Вид снаружи был под стать моему внутреннему состоянию: пепелище, кровь на камнях, мои воины, вымотанные и израненные, убирают последствия этой бойни. Много раненых. Слишком много. Но даже этот вид не мог отвлечь меня от жара, исходившего от кровати за моей спиной.

— Я тоже непростая ведьма, Глава. Мой дар — видеть то, что скрыто за масками, Жозефина бережно поправила подушку под её головой.

— Я вижу нити, которые связывают людей. И ваши нити они натянуты до предела.

— Кто вы ей? — я спросил напрямую, не желая больше играть в загадки.

— Знакомые? Вместе служили у её отца?

Наставница лишь усмехнулась, качнув головой. Её пальцы коснулись волос Мишель с почти материнской нежностью.

— Её отца я не знала и в помине, хотя легенды о его жестокости доходили и до моих краев. Мы познакомились два года назад, она замолчала, её взгляд стал туманным, — когда ей было хуже всего. Думаю, вы сами понимаете, когда именно. С тех пор я рядом. Она стала мне ближе всех.

Я судорожно сглотнул, впиваясь пальцами в холодный камень подоконника. Слова Жозефины били под дых.

Два года.

Мысль о том, что она страдала без меня — и в то же время жила, дышала, менялась — причиняла почти физическую боль. Я боялся за неё там, на поле боя, и этот страх до сих пор ледяной коркой сжимал мои легкие.

И злился на неё за то, что она заставила меня снова чувствовать. Злился на себя за то, что я всё еще тот же влюбленный дурак, прячущийся за маской сурового волка.

— И что же, по-вашему, меня волнует? — я развернулся, стараясь смотреть на Жозефину свысока.

— Думаю, точнее, я знаю, что это — она, Жозефина лукаво улыбнулась, указывая на спящую Мишель .

Я почувствовал, как ярость вскипает во мне. Мои ногти скрежетнули по подоконнику, оставляя глубокие борозды. Эта женщина читала меня, как открытую книгу, и мне это чертовски не нравилось.

— Я ведь взрослая женщина, Вальтер, она встала, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза.

— Я вижу, как вы на неё смотрите. В этом взгляде нет ненависти врага. Там голод, там тревога, там отчаяние мужчины, который идет наперекор собственным принципам. Поэтому я и спрашиваю начистоту: что вас так пугает в ваших чувствах?

— Смотрю обычно. Ничего особенного, ясно вам? — я почти прорычал это, делая шаг к ней, пытаясь подавить её своим авторитетом.

— Я Альфа этого клана. Моя задача — безопасность моих людей. И я просто хочу понять, что эта ведьма забыла здесь. Какие коварные мысли бродят в её голове, раз она решила вернуться именно сейчас? Она — угроза, и я обязан знать всё о её планах.

Я лгал. Лгал ей, лгал себе. Каждое моё слово было щитом, за которым я прятал кровоточащую рану. Я смотрел на Мишель и понимал, что мне плевать на её планы, плевать на её коварство. Я просто хотел, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня так, как раньше. И это осознание было самым страшным проигрышем в моей жизни.

Вальтер

Я стоял у края кровати. Мой взгляд, тяжелый и лихорадочный, был намертво прикован к Мишель. Ее грудь едва заметно, мучительно медленно вздымалась.

— Не можете ей простить до сих пор? Голос Жозефины прозвучал неожиданно, разрезая тишину комнаты.

Я уставился на нее, совершенно растерявшись. Вопрос застал меня врасплох, вырвав из омута собственных мрачных мыслей, где я раз за разом прокручивал тот момент, когда я узнал правду.

Жозефина мило улыбнулась, но в этой улыбке сквозила такая печаль, от которой у меня внутри всё сжалось. Она вновь склонилась над Мишель, осторожно, почти невесомо протирая бледное лицо влажной тканью.

— Вы не думали, что у нее просто не было выбора, раз она сразу вас не предупредила? — новый вопрос, тихий, но бьющий точно в цель.

Внутри меня взвилась волна протеста, горькая смесь обиды и уязвленного самолюбия. Выбор есть всегда!

Ведь так?

— Она могла признаться сразу, а не делать из этого тайну, мой голос прозвучал хрипло, неестественно твердо, словно я пытался убедить в этом самого себя.

— Она видела, как я к ней относился. Видела, что я доверял ей, а она носила в себе эту тайну и молчала.

— В любом случае, это уже в прошлом, отрезал я, стараясь придать взгляду стальной блеск.

Жозефина медленно приподнялась, вытирая руки об подол своего платья. Она посмотрела на меня в упор — долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось разочарование.

— Так ли это на самом деле, Вальтер? — спросила она, и в ее тоне я услышал вызов.

— Неужели вы и правда верите, что это в прошлом?

— Да, это так, бросил я ей, чувствуя, как на скулах заиграли желваки. Я хотел, чтобы она замолчала. Я хотел, чтобы она перестала ковырять мою рану.

Жозефина горько, почти издевательски усмехнулась. Она покачала головой, и этот жест был полон такого искреннего сочувствия.

— Ну и глупы же вы, тихо сказала она, отворачиваясь к тазу с водой.

— Вы настолько ослепли от собственной обиды, что не видите ничего другого. Вы видите в ней только угрозу и ложь, но не видите ее настоящую. Не хотите понять, не хотите слышать, а прошло уже два года. Ваша злость — это щит, Вальтер. Но от кого вы защищаетесь? От нее или от того, что вы ее любите, несмотря ни на что?

Ее слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я стоял, не в силах дышать, чувствуя, как рушится моя выстроенная стена безразличия.

Я зажмурился так сильно, что в ушах зашумело, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели и заныли от непомерного давления. Внутри меня бушевал хаос: ярость боролась с отчаянием, а гордость — с той невыносимой, тягучей болью, что поселилась в груди с того момента, как я узнал её тайну.