— Прибереги свои запреты для кого-нибудь другого, Вальтер, мой голос дрожал, но я вложила в него всю свою гордость.

— Я сказал — этого не будет, значит, не будет! И точка! Он сделал шаг еще ближе, нависая надо мной всей своей мощью.

— Здесь я отдаю приказы. Твое дело — слушаться меня по праву сильнейшего.

— Я предлагаю шанс на спасение, глупый волк! Выплюнула я ему в лицо, кивком указывая на воинов во дворе, которые в тишине проверяли свое снаряжение.

— Ты действительно хочешь убить их всех? Всех этих невинных парней, которых положат в первую же минуту, когда ведьмы ударят магией?

Его лицо исказилось. Он наклонился ко мне. Его аура — тяжелая, властная, подавляющая — обрушилась на меня.

— Они — опытные воины, процедил он сквозь зубы, и в его голосе прорезалась неприкрытая горечь и яд.

— А я не собираюсь принимать помощь от пострадавшей ведьмы, которая и так растратила все свои силы.

Слово ведьма ударило меня под дых. Оно прозвучало как клеймо, как оскорбление, как напоминание о том, кем я была в его глазах на самом деле. Сердце больно сжалось, пропуская удар.

— Ведьма, которая может помочь, прошептала я, из последних сил вскидывая голову и глядя ему прямо в зрачки.

Вальтер замолчал. Он просто смотрел на меня — долго, невыносимо, и в этом взгляде была такая смесь ненависти, желания и боли, что у меня подкосились ноги. Я чувствовала, как рассыпаюсь на куски под этим напором.

Любовь и обида, надежда и отчаяние — всё смешалось. Я едва стояла, удерживаясь лишь на остатках своего упрямства, пока он продолжал уничтожать меня своим молчанием.

Вальтер

Я невольно сглотнул, глядя на неё сверху вниз. Гнев, который только что распирал мне грудь, вдруг сменился глухой, ноющей болью где-то под ребрами. Под её глазами залегли тяжелые, почти черные тени. Она была истощена — я чувствовал это каждой клеткой своего существа. От неё веяло холодом и слабостью.

Она стояла передо мной, такая хрупкая в этом нелепом халате, и всё же отчаянно пыталась казаться стойкой. Но я видел её настоящую. Видел, как её взгляд — мятежный и потерянный одновременно — лихорадочно бегает по моему лицу, как она жадно, до боли в легких, ждет моего согласия. Она хотела спасти нас ценой своей жизни, и эта мысль заставляла мою кровь закипать от ярости на нее и на самого себя.

— Этого не будет. Я запрещаю, повторил я. Это было мое последнее слово.

Мишель судорожно сглотнула и на мгновение зажмурилась. Когда она открыла глаза, в них уже не было надежды — только холодное, ядовитое пламя.

В этот момент черный ворон каркнул и приземлился ей на плечо, я удивленно взглянул на это.

– Что там происходит Квирл, спросила она его. Глаза ворона были черные и направлены на меня со злостью.

– Много ведунов хозяйка, сильные, заговорил он удивляя меня. Мишель улыбнулась, погладила его по голове.

– Сильные, повторила она эту фразу, зажмурившись на мгновение.

– Новые фокусы, хрипло спросил я, кивая на птицу. Тот встал на дыбы. Мишель слабо улыбнулась.

– Тебя это не касается, прокаркал ее ворон. Я усмехнулся, исподлобья смотря на нее.

– Кто это, спросил уже ее, она упрямо вздернула подбородок.

– Ты уже слышал ответ, сказала мне.

я пропустил это мимо ушей.

– Иди обратно в свою комнату, приказал я ей, волнуясь за нее.

Она пошатнулась, хотела мне возразить, но не смогла, её рука непроизвольно взметнулась к голове, пальцы впились в виски.

Рефлексы сработали быстрее сознания. Мои руки замкнулись на её талии, рывком притягивая её к себе. Я почувствовал, как она задрожала — мелкая, частая дрожь прошла по её телу от моего прикосновения, выбивая из меня остатки самообладания. На мгновение я замер, не в силах пошевелиться. Я прикрыл глаза, жадно впитывая эту запретную минуту близости.

Она была здесь, в моих руках, такая близкая и такая недосягаемая. Моя личная пытка. Моя единственная слабость.

— Ты, похоже, снова плюешь на свое здоровье, прорычал я ей прямо в макушку, стараясь скрыть за грубостью тот ужас, что шевельнулся в душе.

Одним резким движением я подхватил её на руки, прижимая к своей груди.

Выругался ей в макушку, сжимая сильнее в своих руках.

Мишель молчала, пока я нес её через весь двор. Я кожей чувствовал на себе десятки взглядов своих воинов — тяжелых, недоумевающих, осуждающих.

Их вожак нес на руках ведьму, врага, ту, кого они должны были ненавидеть. Но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. В этот момент для меня существовала только она и её прерывистое дыхание у моей шеи. Ее состояние было важнее всего именно сейчас.

Когда мы зашли в её покои. В комнате царил полумрак, пахнущий остывающим камином. Опустил её придерживая.

Но рук не убрал. Я остался стоять, склонившись над ней. Из груди вырвался тяжелый вздох, больше похожий на стон.

Мишель, едва держалась на ногах, ее тело дрожало от усталости. Моя рука крепко обхватывала ее талию, а другая поддерживала под локоть, не давая ей рухнуть.

Дыхание сбивалось, а в груди клокотало что-то дикое и неконтролируемое. Я чувствовал ее хрупкость, ее усталость под моими пальцами, и это только усиливало мою ярость.

— Невыносимо упрямая, глупо безрассудная, прорычал я, и мой голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Это был не просто гнев, а отчаянное разочарование, граничащее с паникой.

Ее безрассудство, ее полное пренебрежение собственной безопасностью выводило меня из себя. Мои пальцы невольно сжались сильнее, и я почувствовал, как ее тонкое тело чуть дрогнуло в моих руках.

Каждый вдох, каждый удар ее сердца, ощущаемый сквозь ткань одежды, был для меня пыткой. Мозг кричал о необходимости отстраниться, а тело жадно цеплялось за эту близость, впитывая ее тепло, ее запах. Запретная тяга была настолько сильной, что я едва мог сосредоточиться на словах, которые так отчаянно хотел в нее вбить.

— Когда ты наконец будешь думать о себе?! — продолжал я, напирая на нее, мой голос становился все громче, почти срываясь на крик. В нем не было мольбы, лишь требование, жесткое и бескомпромиссное.

Я наклонился к ней, наши лица оказались опасно близко. Я смотрел прямо в ее глаза, пытаясь пробудить в них хоть каплю здравого смысла, хоть крупицу заботы о собственном благополучии. Я хотел, чтобы она увидела в моих глазах не только гнев, но и скрытую, отчаянную тревогу.

Мишель вздрогнула от моей напористости, но ее усталое лицо все еще хранило печать упрямства. Она попыталась отстраниться, но моя хватка была слишком крепкой. Ее взгляд, полный изнеможения, встретился с моим, и в нем вспыхнула искра ярости, несмотря на ее очевидную слабость.

— Прекрати, прошипела она, и ее голос был тонок, нонаполнен сталью.

— Это не твое дело, огрызнулась она, и в ее глазах горел вызов. Она пыталась оттолкнуть меня не физически, а словами, возвести стену между нами.

Я усмехнулся, но это была горькая, почти жестокая усмешка. Мой взгляд не отрывался от ее лица, проникая в самую суть ее сопротивления.

— Мое, ответил я ей, и в этом единственном слове прозвучала вся моя решимость, вся моя безграничная и неотступная привязанность, которую я так долго отрицал. Это было утверждение, не подлежащее оспариванию.

Она сглотнула, ее взгляд скользнул по себе, словно она впервые осознала, в каком она состоянии. Тонкая, изможденная, с бледным лицом и растрепанными волосами. Эта картина только подлила масла в огонь моей злости.

— Вместо того, чтобы набираться сил, восстанавливаться, голос мой дрожал от сдерживаемого напора, — ты вышла на улицу, наплевав на себя, вышла в таком виде.

Я обвел ее взглядом, полным осуждения, но за ним скрывалась глубокая, жгучая тревога. Мои пальцы, все еще крепко сжимающие ее, чувствовали каждый ее дрогнувший нерв, каждое судорожное дыхание. Это было невыносимо — знать, что она так легкомысленно относится к своей жизни.