— Прошу, открой дверь, Илона, голос дрогнул, но я попыталась сохранить властность. Секунды тянулись бесконечно, но ничего не последовало. Ни щелчка замка, ни движения двери.

— Извините, госпожа, но Альфа запретил вас отпирать, ее слова прозвучало тихо, но разорвали мое хрупкое ожидание. Мои глаза округлились от шока, а затем сузились до щелочек от ярости.

Как он смеет? Как он, черт возьми, смеет запирать меня.

— Мне плевать на его приказы! — голос взлетел, полный отчаяния и приказной интонации.

— Прошу открой! Я повторила, вложив в эти слова всю силу своей воли.

— Простите, госпожа, я правда не могу это сделать, ее голос теперь звучал по-настоящему испуганно, и в нем проскользнула безысходность.

— Даже вашей наставнице запретили вас отпирать. Господин сказал, что только когда вы будете здорова только тогда, и то, когда он сам в этом убедится.

Здорова? Он убедится? Я скривилась от отвращения и бессильной злости, прижавшись лбом к холодной деревянной поверхности двери.

— Вы не расстраивайтесь, госпожа. Если что-то понадобится, я всегда здесь, Илона пыталась утешить, но ее слова лишь подчеркнули мою беспомощность. Я ничего не ответила ей. Просто стояла, прислонившись к двери, чувствуя, как последние капли надежды испаряются.

Медленно я отстранилась от двери. Мои ноги казались ватными, а тело отяжелевшим. Побрела к кровати.

Меня снова повело, ноги подкосились, и я рухнула на кровать, чувствуя, как силы окончательно покидают тело.

Вальтер был прав. Частично. Мое состояние желало лучшего, и ринуться сейчас в бой означало бы поставить под угрозу не только себя, но и тех, кого я защищала. Я не могла рисковать.

А он, он сам не хочет рисковать мной. Мысль, пронзившая сознание, была горькой. Он боится. Переживает за меня. За мою жизнь. Это было так неожиданно, так неправильно, что даже вызвало болезненную ухмылку на моих губах.

Я свернулась, подтягивая колени к груди, пытаясь спрятаться от самой себя. Снова закрыла глаза, отчаянно стремясь успокоить бушующий шторм в голове, но все было напрасно. Мысли, предательски, снова и снова возвращались к Вальтеру.

«Волновался за меня». Слова Жозефины эхом отозвались, и я невольно прошептала их в темноту. Она не может лгать мне. Ведь она видит то, что скрыто, то, что я сама отказывалась принимать.

Я сглотнула, силясь прогнать эти назойливые мысли, но они цеплялись, заставляя моё сердце биться быстрее и хаотичнее.

Вальтер

Весь день прошел в лихорадочном ожидании. Каждый нерв на пределе, каждый мускул напряжен. Патруль менялся по кругу, но каждый час, когда не следовало удара, лишь усиливал гнетущее чувство неизвестности. Тревога висела в воздухе, сдавливая грудь. Было очевидно, что ведьмы прознали про Мишель, про её неимоверную силу. Поэтому и боялись.

Усмешка, горькая, скривила губы, когда я, наконец, оказался под струями холодной воды. Грязь и усталость последних двух дней стекали по мне, унося с собой часть напряжения. Это был первый настоящий отдых, глоток передышки. Я сжал челюсти до боли, представляя, как долго мы сможем так продержаться. Выстоим ли? Справимся ли? Вопрос жег изнутри.

А внутри, глубоко под всей этой яростью и тревогой, глодала другая, куда более личная боль — из-за невысказанного Мишель. Я окончательно сдался. Сдался в этой войне с самим собой, с собственными чувствами. Больше не мог и не хотел притворяться, что её нет, что она мне безразлична.

Прогнав её тогда, даже не выслушав, я поступил ужасно. Это было трусливо, жестоко, и сейчас сожаление захлестывало меня с головой. Как к ней подступить теперь? Как сказать то, что рвалось из груди, когда она, скорее всего, ненавидит меня? Она вряд ли примет меня, после того, что я сделал.

Глубокий, прерывистый вздох вырвался из груди. Холодная вода помогала расслабить затекшие мышцы, но не душу. Закончив, я накинул на себя рубаху, ткань холодила кожу, не принося никакого утешения. Прошел в спальню. Майк уже давно спал.

Я прекрасно знал, что Мишель злится, чувствовал её ярость даже через эти стены. Но это всё я делаю только ради неё. Только ради того, чтобы уберечь, защитить. Я не хотел и не мог рисковать ею. Мысль о том, что она может пострадать, была невыносимой, сильнее любого страха за свою собственную жизнь. И даже её ненависть была меньшим злом, чем потеря.

Внезапно до меня донеслись тихие голоса с террасы. Я нахмурился, не понимая, кто мог бодрствовать так поздно. Любопытство пересилило усталость, и я, шагнув из спальни, вышел на террасу.

Сердце ёкнуло.В плетеном кресле, сидела Мишель. И разговаривала со своим вороном. Я невольно прислонился к косяку двери. Ее силуэт был окружен мягким свечением, и даже издалека я видел, как нежно она гладит ворона по голове, а тот, в свою очередь, ластится к ней, прижимаясь к ее руке.

Эта картина завораживала.

Порыв холодного ночного воздуха прошелся по террасе, Мишель невольно поежилась. Тонкие плечи чуть вздрогнули. Я подошел к висящему на спинке кресла пледу. Снял его и медленно, стараясь не спугнуть, направился к ней.

Мишель не сразу заметила меня. Ее взгляд был прикован к ворону. Только когда я накинул ей плед на плечи, ее тело вздрогнуло от неожиданности. Резко развернувшись, она встретилась со мной взглядом. Удивление на ее лице было искренним, смешанным с легкой настороженностью.

— Уже поздно, тем более опасно, быстро в кровать, произнес я, голос прозвучал тише, чем я ожидал, полный скрытой заботы, которую мне так хотелось донести. Я опустился на соседний стул, стараясь сохранять невозмутимый вид.

Мишель скривилась, ее подбородок дерзко вскинулся.

— Я сама решу, когда поздно, а когда нет, ответила она, и в ее голосе прозвучала та самая упрямая искра, которая, честно говоря, всегда меня одновременно раздражала и чертовски забавляла. Она была непокорной, и это было частью её сущности, которую я так ценил. Любил.

Несмотря на дерзкий ответ, она все же приняла плед, покрепче закутавшись в него. Ворон, сидящий на перилах, перевел на меня свой проницательный взгляд. Его черные глаза изучали меня с неприкрытым подозрением.

– Думаешь, что я шучу, хрипло произнес я. Мишель опустила глаза, теребя край.

– Что ты здесь делаешь, продолжал я свой допрос. Мишель скривилась, зажмурившись.

– Ты запер меня в комнате против моей воли, хочешь чтобы я свихнулась в замкнутом пространстве. Мне нужен свежий воздух, чтобы восстановиться, прошипела она. Я поджал губы, кивнув на ее ответ.

Ее ворон в открытую злобно смотрел на меня, вставая на дыбы. Его перья аж встрепенулись.

— Я ему не нравлюсь, пробормотал я, видя, как птица довольно гаркнула, словно подтверждая мои слова. Мне стало смешно.

— Ему никто не нравится, Мишель улыбнулась уголком губ.

— А ты больше всех, вдруг хрипло и четко проговорил ворон, Мишель цокнула, пристыженно вздохнув. Я же не сдержал усмешки, откидываясь на спинку стула.

Мы молчали. Долгие минуты тянулись в этой тишине, наполненной лишь легким шелестом ветра и далекими звуками ночного леса. Но даже это молчание было невероятно приятным, глубоким и умиротворяющим.

Впервые за долгое время я не чувствовал давления невысказанных слов, тревоги или необходимости что-то доказывать. Она не спешила уходить, оставалась рядом, и это радовало меня больше, чем я мог бы признать вслух.

Я еще никогда не испытывал такого блаженства, такого глубокого и обволакивающего спокойствия. Это было ощущение дома, покоя, будто все бури внутри утихли, и мир вокруг наконец обрел правильные очертания. И всегда, всегда такие ощущения возникали только рядом с ней.

Я повернул голову, взглянув на неё. В свете луны её профиль казался высеченным из камня – строгим, но в то же время удивительно хрупким.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, мой голос невольно смягчился.

Мишель не сразу ответила. Она лишь зажмурилась на мгновение, словно отгоняя непрошенные мысли, и смотрела куда-то перед собой, в пустоту ночного сада.