— Один вопрос, мой голос охрип.

Я открыл глаза и посмотрел на Жозефину в упор.

— Она помогала своему отцу? Она была на его стороне? Я должен был знать. Мне нужно было повод, чтобы окончательно вырвать её из своего сердца, даже если вместе с ней вырвется и сама жизнь.

Жозефина нахмурилась. Она медленно выпрямилась, и в её глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти суровое.

— Это она расскажет вам сама, Вальтер, она сделала паузу.

— Если, конечно, сможет вам доверять после всего. После того, как увидела в ваших глазах только приговор. Если сможет простить. И если вы сможете принять всю правду, какой бы горькой она ни была. Сможете выслушать её, не перебивая своим гневом, если она вообще когда-нибудь захочет вам открыться.

Почувствовал, как внутри меня что-то хрустнуло.

— С чего вы взяли, что мне нужна эта правда? — я резко скрестил руки на груди. Мои челюсти были сжаты так сильно, что сводило скулы.

— С чего вы решили, что чувства не прошли? Что там осталось хоть что-то, кроме пепла?

Я лгал. Каждым словом, каждым движением. Мое тело кричало о другом — о том, как я хочу броситься к этой кровати, сжать её ладони в своих.

Жозефина горько, почти разочарованно усмехнулась.

— Да вы еще и очень упрямый мужчина, Вальтер, бросила она мне прямо в лицо.

— Огромный, ослепленный своей гордыней. Я понимаю, вы были злы на неё за то, что она скрыла свою истинную суть. За то, что она оказалась сильнее, сложнее и опаснее, чем вы думали. Но разве это мешает любви? Разве истинное чувство может разбиться о тайну, рожденную из страха?

Она подошла ближе.

— Если любишь, то любишь всё в человеке, Вальтер. Его свет, его тьму, его шрамы и его демонов. Иначе это не любовь, она закончила, и её голос затих.

Я сглотнул. Комок в горле стоял костью, не давая вздохнуть. Её слова резанули по мне. Я смотрел на Мишель — на её бледные губы, на её ресницы, которые едва подрагивали во сне — и чувствовал, как я постепенно сдаюсь под натиском собственных чувств, под всем этим давлением.

— Вы должны понять, что прежде всего нужно вам, Вальтер.

— Мир не рухнет от того, что вы простите её. Он рухнет, если вы потеряете себя в этой злости.

— Вы предлагаете мне добровольно шагнуть в этот омут лжи? — мой голос прозвучал резко.

Я прищурился, стараясь скрыть за колючим, холодным взглядом ту бурю, что поднялась в душе. Слова Жозефины жалили.

Жозефина порывисто прижала ладони к груди.

— Не будьте таким, Вальтер. За этим панцирем из злобы я вижу другого мужчину. Того, кто способен на чувства — настоящие, искренние, сокрушительные. Если только вы найдете в себе силы выпустить на волю свою душу и отбросите обиды.

Она сделала паузу, и её взгляд невольно скользнул в сторону.

— Ведь эти обиды — они как яд. Они есть и у неё, она едва заметно кивнула на Мишель.

Жозефина тяжело вздохнула. Видя, что я по-прежнему хмурюсь, сжимая кулаки до белизны в суставах, она горько покачала головой.

— Я не стану больше тратить слова впустую, если они разбиваются о вашу гордость, как о скалы. Я лишь хотела, чтобы вы позволили себе хотя бы на мгновение перестать воевать. Подумайте над тем, что я сказала, Вальтер. Подумайте сердцем, а не израненным эго.

Она наклонилась, поднимая таз с водой. .

— Мишель вам не враг, — тихо, почти шепотом закончила она, уже стоя в дверях.

— Единственный ваш враг — это вы сами.

Она вышла, и тихий стук закрывшейся двери оставил меня в оглушительном одиночестве. В моей голове всё еще звучал её голос, заставляя меня смотреть на Мишель и задаваться вопросом: когда же моя жажда мести превратилась в эту мучительную, невыносимую потребность защищать?

Я опустился на край матраса, и старая мебель жалобно скрипнула под моим весом, вторя стону, который рвался из моей груди.

Стал рассматривать Мишель. Тонкие брови, запекшиеся губы, тени под закрытыми глазами. Мое сердце не просто ныло — оно буквально разрывалось на части, превращаясь в кровавое месиво. Жозефина была права. Каждое её слово попадало в самую глубокую, самую незащищенную нишу моей души.

Мой внутренний волк сейчас скулил, свернувшись клубком у самого сердца. Он не находил себе места, царапая когтями ребра изнутри, требуя, чтобы я прекратил эту бессмысленную войну с самим собой. Он признавал её своей, невзирая на тайны, невзирая на её отца и ту тьму, что она в себе несла.

Дрожащей рукой я осторожно взял её ладонь. Боже, какая она была холодная. Я забыл, как это — чувствовать её кожу.

Я резко вскочил, едва не опрокинув стул. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Мне нужно было уйти. Немедленно. Тяга к ней была — неодолимая, разрушительная и абсолютно неизбежная.

Ни слова не говоря, не смея больше бросить даже мимолетного взгляда на кровать, я вылетел из её покоев. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отсекая меня от её тепла.

Я остановился в пустом, холодном коридоре. Тишина давила на уши. Моя хваленая выдержка, мой железный самоконтроль — всё это треснуло.

Я с размаху ударил кулаком в каменную стену. Один раз. Второй. Третий. Кожа на костяшках лопнула, брызнула кровь, а по руке до самого плеча прошла волна тупой, очищающей боли. Но это не помогало.

Вся та лавина чувств, которую я так старательно сдерживал за плотиной из гордости и обиды, теперь неслась на меня, сметая всё на своем пути. Я прижался лбом к холодному камню, тяжело и часто дыша.

Мишель. Моя ведьма. Мое проклятье, которое выпивает из меня жизнь, и одновременно — мое единственное спасение, без которого эта жизнь не имеет никакого смысла. Я был обречен, и это обжигало сильнее, чем любой огонь.

Мишель

Резкий, оглушительный стук захлопнувшейся двери отозвался в моей голове вспышкой невыносимой боли— расплата за ту мощь, которую я выпустила на поле боя. Я лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть, а в ушах всё еще звучал его голос. Холодный, обвиняющий, пропитанный недоверием.

«Коварные мысли.Угроза. Жить во лжи»— эти слова жгли сильнее, чем магическое истощение. Значит, он всё еще ждет от меня удара в спину. Он видит во мне не женщину, которую когда-то держал в объятиях, а расчетливое чудовище, приехавшее за его головой.

Жозефина тяжело вздохнула и села на край кровати. Её прохладная рука легла мне на лоб, и я невольно прильнула к этой ласке, ища спасения от внутреннего холода.

— Вот так, Мишель. Тише, девочка, шептала она, обтирая моё лицо влажной тканью.

— Слышала всё? Я ведь пыталась вывести его на чистую воду, заставить признать очевидное. Но этот мужчина, он как скала. Упрямый, замурованный в свою броню. Не представляю, как ты когда-то смогла пробиться сквозь этот панцирь.

Я горько, надрывно улыбнулась, не открывая глаз. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, оставляя соленый след на щеке.

— Он полюбил не меня, Жозефина. Он полюбил ту иллюзию, ту смелую девушку из деревни, которая перечила ему, показывая свою силу. Её он любил за то, что она была не такой, обычной, простой селянкой. А настоящую меня, мой голос дрогнул, сорвался на шепот, — настоящую меня он презирает. И будет презирать до конца дней. Для него я — монстр, который иссушает людей заживо.

— Глупости, отрезала наставница, и в её голосе прорезалась сталь.

— Я видела его взгляд. Да, там есть гнев, есть страх, но там есть и желание. Такое дикое, первобытное желание мужчины, который готов выть на луну от того, как сильно он тебя хочет. Даже если сам себе в этом никогда не признается.

Эти слова причиняли физическую боль.

— Он желал то, что могло бы быть, тихо ответила я, заставляя себя приподняться. Тело ныло.

— Принеси мне платье, Жозефина. Самое простое. И воды. Мне нужно смыть с себя грязь.

Дрожащими руками я начала стаскивать с себя пропитанную потом и гарью одежду. Грязная ткань липла к коже. Я сжала в кулаке свое испорченное платье — теперь это была лишь куча окровавленного тряпья.