– Восемьсот лет, – Нурарихён повертел сферу в пальцах, любуясь игрой света. – Восемьсот лет ты была самой непокорной из моих слуг. Другие сдались, приняли свою участь, научились любить цепи. Но ты… ты продолжала огрызаться, интриговать, мечтать о свободе.

Он усмехнулся, обнажая острые зубы.

– Поэтому я держу твой жемчуг в особом месте. Под такой защитой, что даже ты, самая способная илюзионистка и обманщица не смогла бы до него добраться.

Тамамо смотрела на сферу в его руках. Её лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как дрожат кончики её хвостов. Она играла свою роль безупречно.

– Тогда сделай это, – её голос был твёрд. – Раздави её. Убей меня. Я лучше умру свободной, чем проживу ещё один день твоей рабыней.

Нурарихён замер. Его глаза сузились, изучая кицунэ с новым интересом.

– Ты блефуешь.

– Попробуй и узнай.

Тишина. Повелитель демонов и его бывшая служанка смотрели друг на друга, и между ними искрило напряжение, копившееся восемь столетий.

– Как пожелаешь, – Нурарихён пожал плечами. – Умри.

Пальцы Повелителя демонов медленно сжались. Он не спешил, упиваясь моментом абсолютной власти, желая растянуть секунду триумфа перед тем, как преподать кровавый урок непокорной и остальным, на случай если те будут противиться его воле. Старая тварь искренне верила, что держит в руке саму сущность Тамамо.

Сухой, противный хруст прорезал тишину зала.

Звук оказался разочаровывающе обыденным. Словно кто‑то наступил на высохшего жука. Жемчужина раскололась, но не вспыхнула агонией умирающей души и не выбросил волну магического отката. Сфера просто лопнула, рассыпаясь облачком мелкой белой пыли, смешанной с острыми осколками. Крошево просочилось сквозь пальцы Нурарихёна, оставляя на его ладони меловой след, и с тихим, почти издевательским шелестом осыпалось на полированный чёрный камень у подножия трона.

Тамамо продолжала стоять. Живая, невредимая и с насмешливой улыбкой на губах.

На лице Нурарихёна сменилась гамма эмоций. Непонимание. Растерянность. Осознание. И наконец, такая ярость, такая что стены тронного зала затряслись.

Он смотрел на нефритовое крошево в своей ладони, на пустую пыль, которая ещё минуту назад казалась душой его рабыни.

– Фальшивка… – прошептал он, и воздух вокруг него начал дрожать, раскаляясь от бешенства. – Это… фальшивка.

– Мэнрэйши – гений своего дела, не так ли? – я шагнул вперед, вставая рядом с Тамамо. – Более тысячи лет практики творят чудеса.

Нурарихён повернулся ко мне. Его бездонные глаза пылали тьмой, такой густой и абсолютной, что рядом с ней ночь казалась полуднем.

– Ты… – его голос сорвался на рык. – Как ты прошёл мои барьеры? Мои талисманы? Защиту, которую я выстраивал столетиями?

Я пожал плечами.

– Через парадную дверь. Твоя охрана очень гостеприимна, когда занята спасением собственных шкур от двух бешеных рейдеров. А барьеры очень просто вскрываются, если видеть куда бить и есть чем.

Око Бога Знаний в связке в Гранью творят чудеса.

Юки‑онна зашипела, её глаза вспыхнули ледяным пламенем. Снежная Дева смотрела на Тамамо с ненавистью, копившейся веками. Давняя соперница, наконец‑то получившая повод для открытой атаки.

– Предательница! – Юки‑онна взмахнула рукой, и волна смертельного холода устремилась к нам.

Она хлестнула по залу, превращая воздух в ледяные иглы. Тамамо ответила мгновенно, её хвосты выплеснули стену золотого огня, и две стихии столкнулись с оглушительным треском. Пар взметнулся к потолку, застилая обзор, и сквозь белую пелену мелькали силуэты двух древних демониц, сцепившихся в смертельном танце.

Тем временем Шульгин не стал ждать приглашения. Он рванул вперёд, и его тело окутала аура украденных талантов, электричество, телекинез, сталь. Сютэн‑додзи взревел и бросился навстречу, его дубина рассекла воздух там, где секунду назад находилась голова Коллекционера.

Кенширо поднял кисть. Кровь всё ещё текла по его груди, но рука была твёрдой. Иероглиф «Клинок» материализовался в воздухе, и чернильный меч размером с корабельную мачту рухнул на Содзёбо. Король Тэнгу взмахнул веером, отбивая атаку, и взмыл в воздух, увлекая Каллиграфа за собой в воздушный бой.

А Нурарихён смотрел на меня.

Повелитель Ночного Парада… Его аура заполнила всё пространство зала, давя на плечи тяжестью океана, вдавливая в пол силой, которая могла сокрушить горы. Он сделал шаг вперёд, и пол под его ногой раскололся.

– Ты… смертный… – каждое слово падало как приговор. – Ты заплатишь за это вечностью в аду.

Грань Равновесия скользнула из Арсенала прямо в мою ладонь. Чёрно‑белое сияние клинка прорезало давящую тьму, и я встал в стойку, ощущая, как меч гудит от предвкушения.

– Вставай в очередь, – я улыбнулся под маской. – На меня зуб точит половина мифологического мира.

Нурарихён оскалился.

Четыре битвы начались одновременно.

Тамамо‑но‑Маэ ощутила свою душу впервые за восемь столетий.

Хоси‑но‑тама пульсировала в её груди, там, где ей полагалось быть с самого начала. Каждая пульсация внутри наполняла кицунэ силой, о которой она почти забыла. Золотой огонь струился по венам, разгонял застоявшуюся кровь, пробуждал дремавшие инстинкты.

Юки‑онна атаковала первой. Снежная Дева восемьсот лет делила с ней место у трона Нурарихёна, восемьсот лет соперничала за благосклонность господина, восемьсот лет точила клыки. Теперь, когда цепи спали, она получила повод для открытой войны.

Волна смертельного холода хлестнула по залу, превращая воздух в россыпь ледяных игл. Каждая размером с палец и острее бритвы, каждая несла дыхание вечной зимы. Тысячи осколков устремились к Тамамо, грозя превратить её в ледяную статую.

Три хвоста кицунэ взметнулись одновременно.

Золотое пламя выплеснулось веером, встречая ледяной шторм стеной живого огня. Иглы испарялись, едва коснувшись жара, превращаясь в облака пара, которые тут же закручивались спиралями. Температура в зале подскочила, и низшие ёкаи у стен заскулили, прикрывая глаза от ослепительного света.

Юки‑онна зашипела от ярости. Её белоснежное кимоно колыхнулось, вокруг неё закружился снежный вихрь. Она вытянула руки вперёд, и с кончиков пальцев сорвались ледяные копья, каждое толщиной с бревно и длиной в три человеческих роста.

Тамамо не стала уклоняться.

Ещё два хвоста пришли в движение, сплетаясь в замысловатый узор. Воздух вокруг кицунэ задрожал, искривился, и там, где только что стояла она, возникли три её копии. Иллюзии двигались независимо, атаковали с разных направлений, и их золотые глаза горели той же насмешкой, что и у оригинала.

Ледяные копья пронзили пустоту. Две иллюзии рассыпались снопами искр, третья метнулась к Юки‑онне сбоку, отвлекая внимание. Снежная Дева развернулась, её ладонь выбросила поток абсолютного холода, способный заморозить само пламя.

И пропустила настоящий удар.

Седьмой и восьмой хвосты Тамамо ударили сверху. Они несли древнюю магию, лисье проклятие, которое разъедало суть ёкая. Чёрно‑золотые искры впились в плечо Юки‑онны, и Снежная Дева закричала. Её безупречная кожа пошла трещинами, лёд под весенним солнцем.

Юки‑онна отшатнулась, прижимая руку к ране. Её глаза расширились от боли и неверия.

– Ты… – её голос сорвался на хрип. – Ты не могла! Твоя сила была запечатана!

Тамамо улыбнулась, обнажая острые клыки.

– Была, – согласилась она, и все девять хвостов развернулись за её спиной веером чистого золота. – Но теперь я снова целая. А ты, Юки‑онна… ты всегда была слишком холодна, чтобы понять. Настоящая сила рождается из страсти. Из желания. И из ненависти.

Она шагнула вперёд, и пол под её ногами оплавился от жара.

Юки‑онна выставила ледяной барьер. Толстая стена замёрзшего воздуха выросла между ними, искрясь морозными узорами. Снежная Дева вложила в неё всё, что имела: тысячелетний холод, суть своего существования, саму зиму.