Когда всё это закончится⁈ Я хотела кричать, чтобы разбить эту мертвую холодную тишь, но губы не послушались, даже не шевельнулись.

В какой-то момент я не выдержала, и долгожданная темнота накрыла сознание. Но даже это счастье было непродолжительным. Снова — белизна, неподвижность, боль и холод. К ним добавились ещё и жажда и голод. Я дрожала, боясь напрочь выбить суставы, но мне не по силам было унять эту дрожь. Слезы на лице казались приросшей неприятной маской.

Спустя время меня снова отключило. Но после этого уже стало лучше. Когда я вновь очнулась, воздух снова был теплым, живым, и хотя я уже покачивалась от усталости и боли, небольшое облегчение всё же казалось счастьем.

Ко мне никто не заходил, по крайней мере, пока я была в сознании, и простейшее желание попить почти обжигало. Неужели никто обо мне не позаботится, даже в таких мелочах? Я ведь так долго не протяну, а императору — Вирран, да? — нужна его «игрушка».

Или уже нет? Вдруг он решил махнуть на меня рукой?

Впрочем, судя по нашей последней встрече, он намерен-таки меня добить. Значит, хоть как-то меня рано или поздно покормят?

Интересно, сколько времени прошло с моего неудавшегося побега? И что сейчас делает Шиана, которая так подло меня подставила: сперва дав мне надежду, а потом отправив к нему… Хотя нет, про неё я и слышать бы не хотела.

На очередной мысли я вздрогнула и задержала дыхание.

Ниор ведь приходил ко мне за несколько дней до попытки побега… «Всё не такое, каким кажется,» — примерно так он говорил? Неужели брат пытался меня предупредить, несмотря на его верность Виррану?

Эх, увидеть бы его сейчас!..

А ещё лучше — вновь оказаться на Громарисе… В чьих-то горячих и надежных объятиях…

Да, сожаления о том, что я не могу узнать о состоянии Торрелина продолжали терзать мою многострадальную голову. Но как будто я что-то могла сделать!.. Мне не под силу было даже голову повернуть. Я только и могла, что повторять про себя, как молитву: «Всё будет хорошо, он поправится!». А может быть, он уже здоров. И если так, я буду только рада.

Прошло ещё время. Мне по-прежнему нечем было его измерять. И ко явился гость, чей вид заставил меня скривиться.

Светловолосый император был снова в белом, под стать своему дворцу. В одной руке у него была чашка с лежащим поверх куском хлеба, в другой — какая-то выпечка, определенно сладкая и свежая. От её запаха в животе заурчало и болезненно стянулось.

Он поставил чашку на пол у моих ног, сам стал откусывать свою ароматную прелесть, а мне протянул кусок хлеба. Раньше мне давали несколько, да часто ещё и с фруктами…

Меня покоробило от того, как Вирран кормил меня с руки, как какое-то животное. Но спорить с ним было определенно бесполезно. И вместе с крошками хлеба я глотала гордость, или хотя бы её часть.

Когда хлеб закончился, Вирран, демонстративно откусывая свою выпечку прямо передо мной, доел сам. Потом поднял чашку, дернул за волосы, заставив болезненно запрокинуть голову, и практически влил в мой рот воду.

Часть воды пошла, как говорится, не в то горло, часть — залилась в нос. Пришлось долго откашливаться, чтобы снова суметь вздохнуть, и Виррану хватило этого времени, чтобы уйти.

Правда, эта чашка воды так и не помогла от жажды. Больше половины драгоценной прохладной жидкости ушло мимо. Несколько ручейков скатились по шее вниз, и рубашка неприятно прилипла к телу. Хотя такая мелочь была, пожалуй, наименьшей из моих забот.

Время снова замерло. Боль тянула мышцы, горло и губы жгло от жажды, мысли панически бились в виски, а глазам было больно от слишком яркого света.

Невыносимо.

В какой-то момент ноги предательски подогнулись — стоять на носочках я больше не могла. Плечи жалобно хрустнули, когда я повисла на цепях, но у меня не вышло ни застонать, ни снова подняться.

Боль стала ещё более яркой и жгучей, обжигала, резала изнутри и ядовитым огнем растекалась от плеч по всему телу.

Я не знала, как это терпеть. Но подняться выше, чтобы снять с поврежденных суставов нагрузку, так и не получалось.

Мне казалось, что руки вот-вот попросту оторвутся. Поэтому очередную потерю сознания я встретила чуть ли не с радостью.

Я не знала, проходили ли минуты, часы или целые дни. Всё мое существование крутилось вокруг простейших мыслей: холод, жара, жажда, боль. Я боялась думать, во что превращаюсь. Но слишком часто стала приходить в себя, задыхаясь от слез.

Белоснежная комната, что была моей тюрьмой, давила на разум, практически выжигая его своей идеальной белизной. Плечи и руки давно лишились подвижности, оставшись просто куском мяса, способным лишь чувствовать боль. Я не могла пошевелить и пальцем. Суставы давно покинули правильное положение, я уже перестала надеяться, что когда-нибудь снова почувствую руки. Вечно сдавленное горло болело.

Отдельной мукой стала вода. Я хотела пить ежесекундно. Но Вирран приходил редко, всё так же небрежно опрокидывая на меня воду, теряя слишком много впустую. А за моей спиной… За моей спиной мерно падали капли.

Я не видела их, но слышала слишком отчетливо. Не знаю уж, что там находилось, за мной, — я не могла даже повернуть голову, — но вода ни разу не достигала ни моих ног, ни хвоста, чей кончик обреченно стелился по полу. Наверное, там было какое-то отверстие, через которое уходил излишек.

Однотонный размеренный стук сперва успокаивал. Но чем больше времени проходило, тем больше он начинал раздражать. А затем — я стала ненавидеть этот звук. Я хотела пить, я слышала воду — и не могла сделать ничего.

Вирран определенно знал, как сводить с ума.

Меня то накрывало холодом, в котором нельзя ни о чем помыслить, а мышцы сокращались сами собой, чтобы пустить по телу хоть немного тепла.

То вдруг накатывал жар, тяжелый, невыносимый, в котором невозможно было дышать, и пот струился по телу.

Хуже всего было, когда они чередовались. Всё, что мне оставалось, — лишь мысленно кричать от того, как ломает мое тело.

В моменты, когда ни удушливая жара, ни жгучий холод не донимали меня, я иногда чувствовала себя живой, даже умудрялась мыслить, как прежде. И хотя мои размышления были слишком окрашены паникой, всё же я цеплялась за эти моменты. Я вспоминала свою жизнь, свою семью и друзей. Вспоминала то, что изучала в Академии Астрокварты, что слышала о прошлом. Гадала, сколько времени прошло, молилась, чтобы Торрелин поправился и с помощью других планет победил Империю Менд…

Но эти проблески разума были нечастыми. Я часто зависала, глядя в никуда и не думая ни о чем, лишь потом вспоминая, что, кажется, ко мне кто-то заходил… или что-то происходило… а может, мне казалось.

Я так жаждала выбраться отсюда, что мне даже стали являться галлюцинации. Чаще всего в них за мной приходил Торрелин. Освобождал, выносил отсюда на руках, шепча что-то ласковое. В эти мгновения я забывала о боли и страданиях.

Но потом… бредовое видение рассеивалось. И я вновь оказывалась в белоснежной мертвой комнате, лишаясь тепла, заботы и любви, вновь оказываясь в когтях отчаяния и безнадежности.

Вирран знал, как лишать разума. И мой уже был на грани.

Амдир

Шионасс был, кажется, создан для оглашения мрачных известий. Вот я, например, ни за что бы не смог с такой убедительной скорбью сообщать целой толпе о тяжелом состоянии брата — если бы, конечно, он у меня был. А вот Шионассу это вполне удавалось. Он сурово хмурился и говорил очень низким голосом, так что получалось довольно естественно, на мой взгляд.

Я, в свою очередь, старался не отрывать глаз от браслета. Не думаю, что мне бы удалось так же естественно и напоказ переживать о Торрелине. Поэтому я прятался в привычном деле, то поправляя настройки камеры, то листая новости, то пытаясь прорваться через блокировки Инновии. Последнее тревожило меня больше всего. Моя родная планета закрылась наглухо, и я понятия не имел, что там сейчас происходит. А отсутствие информации в нынешнее время — самая большая слабость из возможных.