— Повелитель, есть совсем свежие новости! — вдруг возвестил посол, глядя в свое плоское устройство. Его голос был подозрительно радостным. — На Громарисе наконец-то тоже устроили бунт, их Император при смерти!

Что?..

Меня накрыло такой слабостью, что я просто повисла в цепях. Не может быть… Нет, не может! Меня стало колотить, да так, что зубы застучали.

Только не Торр… Пожалуйста, только не это! Пусть он выживет, пусть останется жив! Пожалуйста…

Слезы закрыли всё вокруг, и я уже не могла дышать — и от ужаса, и из-за ошейника.

Но без него и я не захочу дышать.

Шионасс

Ингисы не молятся. Никогда. Мы верим в Пламя, что забирает наши души, и уважаем его, а потому никогда не унижаемся до просьб и мольб. Слишком мы ценим личную силу и волю, чтобы уповать на что-то смутное и эфемерное. Мы никогда не молимся.

Никогда.

Но сейчас… пожалуй, я был готов умолять.

Мир завис на тонкой нити — воле полумертвого ингиса, а может, и самой судьбы. Он получил столько ран, потерял столько крови, что должен был уже отправиться в Пламя. Но почему-то оставался на самой-самой грани.

Если он не удержится, всё рухнет. Если он умрет, я займу его место. Но кто станет меня слушать? Я не сумею сделать то, что нужно. Да и никто, кроме него, не сумеет. Он, именно он нужен здесь, живым и здоровым. Даже если вновь провалится в отчаяние — пусть остаётся жив.

Старшие братья не должны хоронить младших.

Но он, конечно, не слышал моих мыслей, впервые полных паники. Кажется, даже сходя с ума от боли в вулканическом огне, я оставался более разумным и трезвомыслящим, конечно, пока был в сознании. А сейчас мысли скакали, как перепуганные звери, и всё, что мне оставалось, — это ловить слабые, неуверенные движения его пальцев и едва заметное дыхание. Он хрипел с каждым вздохом, врачи сказали, что ему повредили лёгкое. Но предателей мы казним потом. Пока он не откроет глаза, пока не скажет, что готов бороться, я не мог уйти.

Живи, брат, прошу тебя… Кто, кроме тебя, спасет Астрокварту, кто, кроме тебя, сможет вытащить эту милую, но сильную друису, которую ты назвал своей женой? Я уверен, она ждёт тебя. Не предавай ни её саму, ни нашу планету. Если кто-то и убедит Инновию спасаться вместе с нами, то только ты. Со своим чудным другом, конечно.

Тот, кстати, лежал на соседней кровати. Его ранили в живот, чудом не задев печень, должно быть, он успел чуть отшатнуться. Наверное, Генералы-предатели сочли, что фригусу хватит и одного ранения. Он тоже до сих пор не приходил в себя, но дышал куда живее. И я, и врачи были уверены, что с ним всё будет в порядке.

Тем не менее с ним рядом сидела рыженькая девчонка-каркарема, которая ловила каждое его движение так же, как я следил за братом. Несмотря на ее полностью черные глаза, я каким-то образом понимал, что она едва сдерживает слезы. Вистра держала фригуса за руку, что-то шепча одними губами, но ни один звук, кроме дыхания, не касался тишины комнаты.

Если бы не эта рыженькая, они оба погибли бы. Она влетела в общий зал, бледная, как смерть, и сходу так вцепилась в мою руку, что, как мне показалось, чуть не оторвала. Но вместо этого ошеломила заявлением, что Императора сейчас убивают.

Я, если честно, не поверил. Взял несколько ингисов с собой, конечно, и пошел вслед за девушкой, но был уверен, что она что-то перепутала. В каком же шоке я был, когда увидел этих двоих красавцев без сознания и в крови, а пятерых Генералов над ними — рассуждающими, нужно ли перерезать им горло для надёжности или «этого хватит».

Не знаю, как я их не убил прямо там. Хотелось — до алой пелены перед глазами. Но бледное, даже белое лицо брата лучше любых слов говорило о ценности каждого мига. И я, сцепив зубы, только приказал перенести раненых к лекарям и оказать помощь. Генералы пошли за мной сами, исполненные достоинства. Они не собирались извиняться или колебаться. Они были уверены, что поступили верно.

В Астрокварте говорят, что ингисы не терпят слабости. И это было так. Единственное, о чем я жалел, — что не все ингисы понимают, что такое слабость… И мой брат слабым вовсе не был. Я знал, он справится с чем угодно, пока видит цель и смысл. И у него был смысл! Он должен был продолжать жить. Он — настоящий Император, пусть сейчас у него и украли кусок его сердца.

С детства я знал, что буду правой рукой при Императоре. Знал — и был рад, что не мне принимать решения, способные рушить мир или строить, не мне тащить всю планету на своих плечах. Я никогда к этому не готовился и никогда этого не хотел. И мне здорово повезло, что огонь вулкана пожег мое тело так, что я казался всем совершенно бесполезным. Иначе титул Императора перешёл бы мне, и я бы не справился.

В отличие от него. Младший брат, с проблемами с вниманием, всегда настороженный… но отчего-то больше всех нас похожий на нашу мать. Не внешне, а скорее взглядом, или даже самой душой. В нем горело Пламя: не то, что уничтожает города, а то, что согревает мрачными ночами.

Нет, не горело. Горит. И пусть продолжает гореть ещё долгие годы.

Слышишь, брат? Ты должен жить! Вопреки всему! Нам есть за что бороться, и ты нам нужен! И тебе самому есть, ради чего дышать. Так не сдавайся…

Тихонько скрипнула дверь, заставив нас с Вистрой вздрогнуть. Я с трудом повернулся, собираясь рявкнуть на того, кто полез сюда, хотя я же ясно приказал не заходить!..

Но замер. Дернулся подняться, чтобы закрыть полуживое тело. Ни к чему детям это видеть.

— Заиль, выйди, побудь на кухне, — сдавленно шепнула девочке Вистра, нарушив тяжёлую тишину.

Но маленькая друиса, сестра Алатиэли, не уходила, во все глаза глядя на Императора.

— Заиль, иди, — я шагнул к ней, собираясь аккуратно вывести, но малышка оказалась шустрее.

Проскочив под моими руками, она подскочила прямо к кровати моего брата. И разревелась, вцепившись в его руку так же, как хватала меня за руку Вистра.

— Ты же целый Император! — закричала она на Торрелина сквозь слезы, захлебываясь собственным криком. — Не смей умирать!

Девочка, если бы это решалось так просто…

Я осторожно сжал её тоненькие плечики, пытаясь увести её, но она вырвалась.

Её плач бил прямо по нервам. Одно дело бой, там выстрелы и крики — его естественные части. И совсем другое здесь, в тихой комнате, около застывшего между жизнью и смертью тела, совсем детский крик, полный недетского отчаяния…

— Заиль, девочка, не кричи, — я оставил попытки её увести. Хочет быть здесь — пусть. Но плакать, пока он жив, не стоило. — Ему нужен покой, чтобы восстанавливаться.

— Он будет жив? — её взгляд пробивал все слои брони, проникая в самое сердце.

Я не мог ей лгать, как бы мне того не хотелось.

— Я не знаю, — выдохнул тихо. — Но я верю. Верю и жду. Это всё, что я могу сейчас сделать.

Заиль шмыгнула носом. Совсем неизящным жестом — кулаком — вытерла слезы. Светло-зеленые глаза так и глядели на меня, а я… ну не мог я отвести взгляд! Девочке нужна была опора.

— Если хочешь, можешь остаться, — через ком в горле предложил я, понимая, что не в силах выгнать её. — Но не кричи, договорились?

Я протянул ей ладонь. Её ладошка была гораздо меньше и изящнее, но рукопожатие — неожиданно сильным. Наверное, за счет эмоций.

Я уступил ей стул. Заиль продолжала тихо ронять прозрачные слезы, но, сжав маленькие кулаки, сидела молча, не отводя взгляда от нашего Императора.

Приходи в себя, братишка. Мы ведь ждем.

Торрелин

Алатиэль слабо рассмеялась. Тихо, очень мягко и мелодично, как умела только она. Чуть прикрыв глаза и ладонью прикрывая губы. Глаза — зеленые-зеленые, как сама жизнь, — смотрели мне в душу.

— Надеюсь, ты не сдался? — с едва заметным ехидством спросила она меня.

Моя друиса провела кончиками пальцев по моей щеке. Она всегда умудрялась держать руку так, чтобы её когти не причиняли мне вреда.