Оставшись одна, Мэдди почувствовала как опустошенность перерастает в светлую грусть. В этих объятиях посреди толпы незнакомых людей, в незнакомом городе со странной культурой, в этом единственном за все время моменте покоя, в этих немногих, но все же утешающих словах, тихо сказанных на ушко и ставших их общей тайной. Светлая грусть превращается в меланхолию. Легкий аромат его одеколона, оставшийся на ее светлых волосах после прощания, сам по себе ощущался как признание в любви с запахом холодного утреннего дождя.

Позже, сидя в самолете и глядя в иллюминатор, Мэдди почувствовала что-то инородное в кармане своих джинсов, опустив руку она нащупала смятую коробку от сигарет. Внутри был написан номер его нового телефона.

«Весточка от Дэвида. Выходит, ты еще способен что-то чувствовать внутри своего черного сердца…»

Мэдди смяла и спрятала коробочку обратно в карман, затем подняла мечтательный взгляд на небо. В иллюминаторе она увидела далеко не облака в форме радужных пони или единорогов, и точно не ангелов, которые могли-бы явиться Дэвиду, а бесконечное серое марево тумана, напоминающее море во время штиля. Эта картина навевала сон и скуку, а до приземления оставалось четыре часа. От волнения Мэдди помогло шампанское, которое здесь подавали пассажирам первого класса. В этом состоянии ей уже было абсолютно наплевать на стоимость, которая составляла двенадцать долларов за бокал. Она выпила бокальчик игристого, а потом попросила у стюардессы принести второй и третий, и, пригубив последний, сладко уснула, скрестив руки на груди.

Профессор Герритсен снова пришел в ее голову, нагло вошел как в свою личную обитель. Они стояли в привычной обстановке университетской аудитории, напоминающей по форме амфитеатр. Амфитеатр, залитый лучами ночного солнца.

Только теперь он был не один. Герритсен был в компании своих новообращенных учеников: бледных, худых и печальных. Во сне Мэдди вздрогнула, хотя на подкорке сознания она прекрасно понимала, что этого быть не может. Невозможно. Они мертвы, и живы могут быть только для ее беспокойной совести. Или больного воображения.

Семеро студентов хором спрашивали Мэдисон, почему она не спасла их, а профессор подошел поближе и произнес, но не своим голосом, а жутко знакомым баритоном с треском старинной грампластинки:

«В их невероятной муке задействовано множество стихийных сил. Много душевных исканий и самоанализа, терзаний и скорби, а также борьба голосов. Но не страх. Мир сейчас наблюдает родовые муки возвышенного решения. Я, пожалуй, признаюсь вам, что сомневаюсь в том, каким будет это решение. Одно я знаю точно: Судьба человечества не решается материальными расчетами. Когда в мире происходят великие дела, волнующие, отбрасывающие комфорт и развлечения, богатство и стремление к счастью в ответ на те неведомые силы, одновременно внушающие благоговейный страх и безысходность… тогда мы умираем и осознаем, что мы — души, а не животные, и что мы изначально были созданы бестелесными. И что в пространстве и времени, а также за пределами известного нам пространства и времени, и за пределами всех пределов, происходит нечто такое, что, нравится нам это или нет, заставляет бороться».

Казалось, что с тех пор, как он вернулся в Хайдвилд, Шериф чувствовал себя разбитым. Сегодня он был сам не свой: устроил поджог и не получил ни капли удовольствия от созерцания огня, хотя обычно это его будоражило.

Следуя своему безрадостному пути, Дэвид Хайд все чаще задумывался о том, осталось ли хотя бы что-то, способное приносить ему радость. Да, была у него одна Радость, но и от нее пришлось избавиться. Миссия лежала на спине тяжелым грузом, и сбросить ее он не мог и передать некому. И вот когда появилась подходящая кандидатура на роль приемника, он испугался, что любые проявления легкомыслия заставят его потерять бдительность.

Хотя он и считал себя одним из лучших охотников, сегодня Дэвид решительно предпочел оставаться чем-то большим, чем просто орудием в руках Сияющих. В конце концов, не так уж они и берегли свое орудие. Бесполезный дар предвидения не подарил ему победу над Каином, он выжил лишь чудом и стараниями двух прекрасных дам. Но душа Дэвида уже была изранена видениями возможной смерти, и он с трудом мог уснуть после увиденного. Только умиротворяющее звучание льда в стакане позволяло ему на недолгие мгновения расслабиться и обрести покой.

Шериф посмотрел на свое отражение в бутылке и ответил на вопрос, который оно задало из глубин зеленого стекла.

— О чем я думаю? Спасибо что спросил. Я думаю, что должен уничтожить эти сомнения, и молиться о том, чтобы забытье опустилось на мой разум как можно скорее.

И все же, несмотря на свой прошлый пессимизм, который обычно соседствовал с трезвостью, сейчас он не чувствовал острого разочарования, только облегчение. Дэвид мог только поблагодарить Сияющих за то, что все закончилось хорошо, и идти дальше. Кошмару городка Хайдвилд пришел конец и нахождение его здесь было теперь бесполезным, пришла пора двигаться дальше.

Шериф сидел в центре бара, под старой гирляндой со сломанными лампочками, спиной к двери. Он вздрогнул, когда дверь резко отворилась, услышал легкое цоканье женских шпилек и оглянулся.

Это была Софи, но не в своем обыкновенном образе, представляющем нечто среднее между синим чулком и серой мышкой. Она была в своем единственном праздничном платье из пурпурного бархата, с распущенными волосами, которые она слегка подстригла, боясь запутаться в них каблуками.

— Прости, Mon ami. Я тебя напугала?

От слова «друг» Дэвид чуть не поперхнулся виски, он закашлял и произнес:

— Меня уже ничем не напугаешь. Ты видела, что произошло с казино?

Софи пожала плечами и села на барный стул с высокими ножками.

— Не видела, но догадываюсь. Судя по сильному запаху дыма, разносимому на мили вокруг, ты спалил его к чертовой матери.

— Точнее заколотил все входы и выходы, а потом спалил твоих сородичей к чертовой матери. — Коп поднял указательный палец как символ назидания. — Я ненавижу азартные игры и вампиров, но еще больше я ненавижу вампиров, которые занимаются азартными играми.

— М-да, твоя тяга к пиромании приобретает чудовищный размах.

— Чудовищный говоришь… Кстати, Софи, ты чего так вырядилась? Не похоже на траурное платье.

— Хотела попросить тебя об одной услуге.

— Боже, не начинай опять эту тему. — Шериф сложил локти на стол и закрыл лицо руками. — Я не дам тебе себя укусить. Иди лови енотов дальше.

— Ну, Дэвид, ты же знаешь, я могу пить только тех людей, которые сами на это согласны. И вообще, надеюсь помнишь кто вытащил тебя с того света.

Дэвид нахмурился. Он повернулся к вампирше, только взглядом говоря, что он не пойдет против своих принципов и не станет делать для нее исключения. Его инстинкты и моральный кодекс не позволял помогать вампирам, даже таким дружелюбным как Софи, не ожидая получить взамен что-нибудь действительно существенное.

— Ты не пьешь людей, пока находишься в моем городе. И даже если я умру, то стану призраком чтобы следить за твоим поведением.

— Знаешь, есть твердость духа, есть непоколебимость воли и, наконец, есть обычное ослиное упрямство. Это тебе присуще. И плюс желание нарваться на неприятности, которые я потом разгребаю.

— Я не нарывался на неприятности, я просто делал то, что должен.

Софи открыла дамскую сумочку и достала что-то красное. Она откупорила и сцедила кровь из медицинского пакета для переливания в бокал для вина, после чего погрузилась в омут собственных раздумий.

— Понятно, кое-кто сегодня не в настроении. Такой грустный и злой, сидишь здесь и пьешь в одиночестве, l'amour perdu (потерянная любовь)?

— Можно и так сказать, — с грустной ухмылкой произнес Шериф. — L’amour a ses plaisirs aussi bien que ses peines (Где любовь, там и напасть). Мэдди улетела, Каин исчез прямо у меня из-под носа. Моя бедная селезенка повидала многое в свое время, но благодаря тому, что ее удалили я выжил. Господи, храни того мексиканца, который отмудохал меня в баре много лет назад!