Все историки работали в русле тех установок, которые сложились в течение многих лет. Учитывая значение тематики революции, идеологические органы Центрального Комитета партии постоянно контролировали научную деятельность по этой тематике, не допуская никаких отступлений от «линии партии».

За многие годы в отечественной историографии и публицистике, в средствах информации, в литературе и в искусстве сложились устойчивые стереотипы и те лимиты тематики и заключений, за которые ученые не могли выходить.

Можно выделить следующие официально одобренные основные отправные точки.

Причинами революции 1917 года явились объективные закономерности развития России в эпоху империализма. Глубокий социально-экономический кризис в России в начале ХХ столетия сделал революцию неизбежной. Одной из отправных точек стало утверждение о том, что к 1913 году Россия была одной из самых отсталых стран, и только революция могла изменить это.

Из этих утверждений следовало, что единственной силой, которая сумела бы вывести Россию из упадка и краха, была партия большевиков во главе с Лениным. В этой общей схеме Первая мировая война выглядела лишь усугубляющим событием, а отнюдь не причиной.

Большевики осуждали войну, клеймили ее как империалистическую с обеих сторон, желали поражения России и призывали к превращению войны империалистической в войну гражданскую, что должно было облегчить им путь к завоеванию власти.

Естественно, царский режим был главным врагом России так же, как и все политические партии, кроме большевиков. Соответственно, февральская революция (типично буржуазная) осуждалась, и развитие событий от февраля к октябрю рассматривалось как этапы, направленные к «великому Октябрю». Все мероприятия Временного правительства оценивались как исключительно реакционные, противоречащие интересам России. Если какие-либо действия Временного правительства не вписывались в общую схему, их либо игнорировали, либо давали им заведомо намеченную интерпретацию.

Так, например, произошло с историей корниловского мятежа, при освещении которого, как правило, не упоминалось, что провал мятежа был в значительной мере обусловлен тем, что Керенский выступил против Корнилова, посчитав, что опасность справа сильнее, чем слева, т.е. опаснее действий большевиков.

Выборы в Учредительное Собрание преподносились как «буржуазные мероприятия», роспуск которого отвечал интересам «пролетарских масс». Октябрьский переворот 1917 года трактовался в историографии как великая революция, перевернувшая историю и будущее России и всего человечества. Все, что происходило после Октября 1917 года, описывалось как «триумфальное шествие» советской власти.

Большое внимание уделялось в историографии Гражданской войне 1917–1921 годов. В изданных трудах концепция истории Гражданской войны полностью совпадала с выводами «Краткого курса истории ВКП(б)» – традиционное осуждение всех небольшевистских сил, оправдание террора в отношении «белого» движения, гипертрофированное преувеличение роли Сталина и т.п.

Одна из ключевых проблем заключалась в постоянном выявлении связи революции с последующим развитием Советской страны. Успехи СССР подавались в научных исследованиях, в пропаганде и во всей идеологической работе как следствие и воплощение коммунистических идей и революции 1917 года. Подтверждением этого служили общие успехи и распространение идей и практики социализма в мировом масштабе.

Применительно к истории страны внимание научного сообщества было направлено на прославление тех событий и периодов, которые могли быть определены как предшественники революционных освободительных идей, связанных с победой революции 1917 года и строительством социализма в СССР.

Наибольший интерес проявлялся к крестьянским восстаниям Разина и Пугачева; в XIX веке это были восстания декабристов, освободительные движения народовольцев и им подобных, соответственно, оправдывались их действия против самодержавия.

Мы все работали в той системе координат, которая тогда существовала. Но уже и в то время научные сотрудники отличались друг от друга. Одни проявляли необычное рвение, хотели быть правовернее «папы Римского» – клеймили позором любые отклонения от «правильной линии», не гнушались организовывать проработку и публичное осуждение тех, кто допускал отклонения от официальной линии. Были и те (и их было, может быть, даже большинство), которые следовали официальным предписаниям согласно ритуалу, не проявляя никакого особого рвения.

Подобные примеры можно продолжить. Но в 1990-х годах произошли изменения, и начался непростой переход к новому переосмыслению истории.

Как известно, переосмысление истории страны проходило неравномерно – были те, кто был готов «переписать» историю с противоположными оценками и характеристиками. Разумеется, были и те, кто ничего не хотел менять, настаивая на прежних трактовках истории. В целом, этот разброс мнений сопровождал научное сообщество все 90-е годы и первые полтора десятилетия XXI столетия.

Мое мнение в принципе состояло в необходимости нового взгляда на российскую и мировую историю. Этому была посвящена и большая конференция, которую мы провели в Институте всеобщей истории РАН и которую так и назвали – «Всемирная история: обновление исторических представлений».

Как это часто бывает в России, в том числе и в научной сфере, поменяв оценки многих событий, некоторые исследователи стали вообще отрицать значение восстания декабристов, фактически вычеркнули из сферы внимания историков революционные выступления народовольцев.

Пугачев и Разин стали отрицательными персонажами. С другой стороны, все российские императоры теперь выглядят как святые, и все их деяния имеют позитивный характер.

За прошедшие годы на основании новых архивных изысканий и ранее малоизвестных документов были закрыты многие «белые пятна» истории России.

Применительно к событиям российской истории начала ХХ века: детально изучена Первая мировая война (военные операции, роль командования, причина разложения армии); содержание и смысл реформ П. Столыпина, которого, по опросам, посчитали одним из самых главных персонажей российской истории; история российского парламентаризма (создание и функционирование Государственной Думы); подробно исследована деятельность Временного правительства в 1917 году (прежде всего роль А.Ф. Керенского); связь В.И. Ленина с Германией; ситуация на окраинах империи в начале ХХ столетия (например, восстание в Киргизии в 1916 году и т.д.).

В итоге весьма важным снова становился вопрос о смысле революции, о ее предыстории и значении для ХХ века.

Хотелось бы сделать замечание методологического характера. Стратегия обновления, отказ от прежних идеологизированных представлений, новый подход к истории революции 1917 года и истории Первой мировой войны, по моему мнению, отнюдь не означает отторжения и забвения тех многотомных изданий, документов и конкретно-исторических наработок, проделанных в предшествующий период. Их также необходимо включить в новый инструментарий, разумеется, убрав те идеологические обрамления и то идеологизированное обоснование, которое пронизывало в прошлом исследования по истории революции.

Современная историография (и отечественная, и мировая) ставит во главу угла самый основной вопрос: была ли российская революция 1917 года неизбежной?

С этим связана и другая проблема – об альтернативности исторического развития. В научном сообществе распространено утверждение о том, что «в истории нет сослагательного наклонения». Я не склонен полностью разделять эту точку зрения. Она верна в том смысле, что события в истории состоялись, и это очевидная реальность. Но это не исключает того, что всегда события могли пойти и по другому пути; может быть альтернатива и в роли конкретных личностей. В этом плане можно подойти и к определению неизбежности российской революции 1917 года.

Во многих трудах наших зарубежных коллег выдвигается мысль, что вся история могла бы пойти по-другому, если бы, например, полицейский патруль узнал Ленина, когда его остановили в октябре 1917 года по дороге с конспиративной квартиры в Смольный.