— Что ж. Я почту за честь, княжна Сильванна. Надеюсь, тот, с кем вы собираетесь связать свою судьбу, достойный мужчина. Вы не заслуживаете меньшего.

— Спасибо.

Верхние сады были обойдены уже три раза, а запас тем для разговора у Акины не иссякал. Я уже узнала все, что хотела, но принцесса не желала меня отпускать. Я не удивлюсь, если даже фрейлины избегали ее, чтобы не слушать бесконечную болтовню. Но, нужно отдать должное, принцесса знала себе цену, была умна и начитана, декларируя мне стихи известных миагерских поэтов и поэтесс. С ней было бы интересно, если бы не самолюбование, которым пестрило каждое ее слово.

— Но мой второй племянник… Ах, это сущий позор, — Акина негодующе поджала губы, а я вся подобралась, приготовившись снова держать оборону. — Я уважаю Ее Величество Каланту, очень уважаю, но то, что она называет сыном… позор.

Она и не называет его сыном, старая карга. Я озлобленно скривилась и тут же приняла бесстрастное выражение лица.

— Мэриал, мой бедный брат, не наградил жену дочерью, и теперь при дворе Лунариса его гнобят и клевещут, — принцесса искренне переживала, и я немного смягчилась. Но только самую малость, потому что обида за Варассу была сильнее любого сочувствия. Да и это «наградил» не внушало никакого доверия, пропитанное истинно патриархальным смыслом. Наградил… снизошел до жены… Неприятное послевкусие. — Вы же знакомы с ним, княжна?

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, но в Красногорье совсем иные нравы, — уклончиво отозвалась я. — Вы же знаете. Я, как старшая дочь, всегда была позором отца. Вряд ли я могу судить того, кто оказался на моем месте.

— Как вы хорошо говорите, — Акина восторженно хлопнула в ладоши. Я опешила от ее реакции. — Настоящая высокородная леди, мне очень нравится. Как-нибудь я приглашу вас в Лунарис, — пообещала она, шагнув дальше. — А что до принца… не стоит его жалеть, княжна. Вы — женщина в стране женщин, а он всего лишь мужчина, — эльфийка подмигнула мне. Кому-то очень нравится Эголла, как я погляжу.

Мне ничего не оставалось, как улыбнуться и последовать за ней. Пусть сейчас все эти высокородные распухшие лица смеются над положениями друг друга, пусть упиваются своей властью над теми, кто слабее. Пусть. Но однажды Золотая Львица явится на эти земли и с корнем выгрызет всю эту гниль.

Я дождусь. И Варасса… тоже дождется.

Один. Два. Три. Спину рассекло пылающей болью. Варасса выдержал, не закричал. Четыре. Пять. Шесть. Раскаленная плеть разорвала кожу, кровь брызнула в разные стороны. Принц и здесь смолчал, крепче обняв позорный столб, к которому был привязан. Семь. Восемь. Девять. Десять. Первый сиплый стон сорвался с его губ, утонув в агонии боли. Метку тоже жгло, тело разъедало изнутри. Варасса стиснул зубы, удержавшись на ногах. Мать стояла совсем рядом без единой эмоции на лице. Самый страшный палач не тот, кто бьет, а тот, кто смотрит.

После двенадцатого удара снова пришлось накалить плеть. Вар попытался отдышаться в краткие секунды заминки. На его наказании присутствовали только королева, Эштар и Ульва, легионерша, одна из сопровождавших его на корабле. Немногие, кто знал о рабской метке и тайне Маут Гулама, свидетели его позора.

Ульва вытащила стальную плеть из углей. Варасса услышал, как зашипел огонь. Зажмурился и вцепился в столб до побелевших костяшек. К этой боли он давно привык, его спина была разорвана и излечена не мене восьми раз за минувшие пять лет. Ощущения были сродни тем, если бы Каланта отчаянно вырывала его крылья снова, и снова, и снова…

Раскаленная сталь полоснула по спине, прожигая до кости. Варасса дернулся, до крови прикусив губу. Перед глазами плыло, но принц не мог себе позволить потерять сознание. Не сейчас, не при ней. Злой взгляд метнулся в сторону матери, но Каланта только дернула подбородком, безмолвно приказав Ульве хлестать сильнее. Легионерша послушалась, ударив так, что Вар вскрикнул, не сумев сдержаться. Боль, боль, боль. Метка пылала, все тело потряхивало, но принц стоял на ногах, заливался слезами, но не смел сдаваться. В его сердце жила сила, терпеливо ждущая своего часа.

«Я выясню, кто мог пойти на такую низость, обещаю вам, принц. Любитель подслушивать получит по заслугам. Прошу прощения, мне нужно было быть осторожнее».

Варасса выгнулся, когда прут снова огрел его по спине. Что-то хлюпнуло и разорвалось. Нестерпимая, ужасная боль обрушилась на него каскадом, и всем, что удерживало его в сознании, был лик Сильванны. Принц чувствовал языком кусок откушенной изнутри щеки и про себя повторял строки из письма, которое обнаружил несколькими днями ранее. Из письма, которое, перечитывая, уже истер до дыр.

«Вы должны понимать, что это большой риск. Я хорошо понимаю это и сама, но не могу проститься с вами, не сказав и слова. Прошу, сохраните в тайне мое послание. Любой ценой».

Он сохранил. Сжег капсулу из плотной бумаги, служащую конвертом, а само письмо сложил в несколько раз и спрятал в ракушку на самое дно своей сумки. Никто не узнает о том, что наследница трона Эголы пишет к изменнику.

«Не задавайтесь вопросом, как я смогла передать письмо. Главное, что оно у вас. Я не считаю это глупостью, потому что глупостью будет отрицать содеянное. Мне не все равно на то, что вами происходит, это правда. Вы доверили мне свою тайну, а я доверю свою. Я обещаю вам, что по возвращению в Эголлу все изменится. Просто вернитесь,— тут ее почерк чуть искривился, словно Сильванна долго думала над следующими словами, — ко мне».

Вернитесь ко мне. Ко мне.

Удар. Варасса захрипел, кровь тонкой струйкой вытекла из его рта, капнув на землю. Ноги тряслись от бессилия, и принц на последнем издыхании заставлял себя стоять. Осталось двадцать шесть ударов. Половина. Человек мог умереть после двадцатого. Вар стиснул зубы. Он уже не чувствовал спины, знал лишь, что кожа там теперь висела ошметками. Гоблинское тело исцелится за пару недель, но шрамы останутся навсегда, уродливое напоминание материнской любви.

Пленники сумели сбежать, и это то единственное, что не давало изгрызть себя виной. Все-таки Варасса сохранил их жизни, пусть не сам, но все же не ошибся выбором. Принцу хватило дури рассмеяться в лицо королеве, когда она спросила, не он ли посмел освободить лазутчиков. Вар с ядом на губах прошептал, что так и есть. Его не убьют, а вот амиракского караульного могли и казнить. И все равно, что Каланта разбила сыну лицо и разорвала когтями шею. Она так сильно жаждала его смерти, но никак не могла докончить начатое.

Раскаленный прут вошел глубоко в плоть. Варасса взвыл, рухнув на колени. Агония боли сжирала его изнутри, рабская метка разъедала кожу. Королева не даст противоядие до тех пор, пока не закончится наказание, Вар прекрасно это знал. Высшей милостью было бы сейчас потерять сознание, но принц не имел на это права. Он собрал последние силы и вздернул подбородок. Гордый защитник своей правды, одинокий, бесстрашный. Раскрытие тайны избавило его от последних тисков. Варасса подумал о княжне, ее лицо вспыхнуло в сознании; улыбка мягких властных губ и прямой взгляд разноцветных глаз напомнили, что за одной клеткой последует следующая. И в нее Вар шагал добровольно.

«Буду ждать вас, мой принц. Возвращайтесь в здравии. Ваша невеста».

Жестокая в своем коварстве. Прекрасная в своей нежности. Сильванна либо сгубит его, либо спасет. Варасса не был сентиментальным дурнем и не верил во всепобеждающую любовь, потому что всю свою жизнь гнил в ненависти. Он видел, как женщины унижали и стаптывали мужчин, как мужчины в обиде травили своих жен, а следом кончали с собой. От Сильванны несло силой, давящей, тяжелой. Варассе не справится с нею, и он прекрасно это осознавал. Принц насквозь прокусил клыком разбитую прежде губу и выгнулся, насчитав сорок первый удар.

И Варасса отдавал себе отчет в том, что опомнился слишком поздно. Сильванна уже сжала изящными пальцами его измученное сердце, и он не собирался этому противиться. Княжна ясно дала понять, что жаждет лишь его тело, и никакими глубокими чувствами все это не кончится. Вар понимал это. Но врать самому себе больше не станет. Он сдался своей невесте, с концами сдался той, что ждала его и не обещала ничего в ответ.