— Не смей, — прорычала я, и Финист замолк. Ленивые волны шуршали галькой. — Когда Варасса станет моим мужем, он не будет знать горя, это правда. И лишь потому, что я ненавижу обычаи.

— Единственная ли это причина, сестра? — Финист грустно покачал головой, и я поморщилась, не желая продолжать этот разговор. — Ты другой уезжала из Красногорья.

— Да, — коротко подтвердила я, круто развернувшись к нему. — А быть может, я всегда была такой. Не о чем здесь говорить. Возвращайтесь домой, — громче добавила я, зашагав прочь с причала. — И передавайте мое почтение отцу, — я отвесила глубокий, до земли поклон и болезненно улыбнулась.

Братья замерли, глядя на меня с одинаковой тоской и каплей осуждения. Они знали, как я любила Асена, как горько рыдала сто ночей напролет после того страшного часа, как рвала на себе волосы и упрашивала богов о милости. Но небеса мне не ответили, и пришлось жить дальше. Никто не видел, как я склеила свою душу, никто не знал, что некоторые трещины замазать не получится никогда. Я понимала братьев, их растерянность и неверие, ведь они помнили меня другой, счастливой и юной, такой, что даже солнце завидовало моей красе. Тяжело свыкнуться с тем, что на месте развеселой старшей сестры теперь бессердечная холодная княжна со своими целями, великими, страшными в своей необъятности.

Я спасу Асена. А вместе с ним всю Миагеру. И пусть Светлоокий будет свидетелем моей безмолвной клятвы.

Я тоскливо оглянулась на море, и сердце неприятно сжалось. Принц Варасса не вписывался в картину моего будущего. То, что я пекусь о нем, может помешать мне же самой. Нужно было быстрее решить вопрос со свадьбой и с этой проклятущей жаждой. Я использую его тело, а после устрою безбедную жизнь и забуду о Варассе раз и навсегда. Мимолетная слабость, вспоминая которую через сотню лет я буду только смеяться.

Даже если придется лгать самой себе.

— Решили умереть на окраине гоблинской столицы? — голос Гурьяна выдернул меня из мыслей, заставив вздрогнуть. Я недовольно посмотрела на воеводу. — Помнится, вас пытались убить здесь пару дней назад, княжна.

— Твое дело простое, — прошипела я, лениво наблюдая за тем, как братья поднимались на борт. — Помалкивать.

— Иначе оставите без языка, я помню, — огрызнулся Гурьян, накинув мне на плечи меховую накидку. Все же конец осени, холодно. Я удивленно вздохнула. — Забирайтесь в седло, княжна, пока советница Нингаль не послала за вами целый легион.

— Советница Нингаль, — задумчиво повторила я, позволив воеводе подсадить меня на лошадь. Пассажирский фрегат отдал швартовый, но я даже не посмотрела в сторону моря, лихорадочно соображая.

— От вас разит его магией, княжна. За тысячу милей, — видя, что я молчу, Гурьян снова заговорил, а я сильнее сжала поводья. Кобыла беспокойно всхрапнула.

— Спасибо за замечание. Мне очень не хватало твоих искрометных выводов, — прошипела я, совершенно не настроенная ругаться. Только не с ним, боги упасите.

— Но это не такая магия, — продолжил воевода более мягко. — Я рад, что вы одумались. Асен достоин, чтобы ему были верными. Мой брат услышит о том, что вы побороли свою нечестивость, и…

— Заткнись, — совершенно спокойно произнесла я, не оборачиваясь. — Закрой свой поганый рот и не смей указывать женщине на ее нечестивость. Ты в Эголле, не забывай об этом. Я не уберегу тебя от твоей же глупости. Еще раз заикнешься о моей греховности или начнешь кому-нибудь рассказывать о выдуманных мужчинами нормах поведения, окажешься в петле. Здесь я решаю, кто нечестивый, а кто нет. Я не сослала тебя в Красногорье только лишь в память об Асене. Он бы не хотел знать, что его брат непроходимый болван. И я выйду замуж за принца Варассу, хочешь ты того нет. Я стану ему женой и возьму все, что он сможет мне предложить.

— Но вы принадлежите Асену, — Гурьян предпринял последнюю попытку, и я не выдержала — зло зарычала, резко обернувшись к нему.

— Я. Никому. Не. Принадлежу, — отчеканила я и пришпорила лошадь. Та вздыбилась и понеслась прочь из порта.

Гурьян лишь судорожно вцепился в мою спину, и я отчетливо ощутила, как изменилась его магия: осела, словно притушенная, ослабла. Моя жестокость взнуздала воеводу, напомнила о том, кто перед ним. Я так устала доказывать всем и каждому, что моя жизнь только моя. Хватит. Прошлое остается в прошлом, а любовь… будет похоронена под влажной землей. Я окроплю ее своими слезами.

Набережная Альпутты утопала в утренней суматохе. Бесчисленным работягам-торговкам, их нарядным мужьям и шкодливым детям не было дела до того, что происходило в душе у иноземной княжны. Я едва успевала ловить взглядом пестрые лавочки и их улыбающихся хозяек. Глиммы раскладывали товар, бойко переговариваясь с покупателями. Она из женщин тащила на себе огромную сеть, полную рыбы, а ее муж или же брат готовил шатер, выметая из него засохшую чешую. Нравы Эголлы, такие поразительно перевернутые сейчас были передо мной во всей своей красе. Мир сильных женщин и нежных мужчин.

Но мой нежный мужчина сейчас был далеко. Он готовился убивать…

Узкие улочки с каменными домами проносились мимо меня, мелькали перед взором яркие брызги фонарей и флагов. Последние осенние цветы давно увяли, но гоблины не скупились на украшения для столицы. Глянув вниз, я с удивлением заметила, что наша лошадь мчала по мощеной камнями дороге, которая была разукрашена красками и цветной пудрой. В Красногорье такого не бывало — все бы тут же размыли дожди или снега.

Альпутта готовилась к особенному празднику — Дню Ана-Матери, богини всех земель и матери всех детей. Пока вся патриархальная Миагера поклонялась Светлоокому богу, Эголла чтила его жену, единственную значимую богиню в общем пантеоне. В Красногорье Ана была лишь женой и матерью, нежной, красивой, любящей. В Эголле же Ана — защитница, готовая порвать за свою семью. Миагера забыла, что именно Ана прежде чем воскресить, убила собственного мужа, вырвав сердце из его груди и осветив им весь мир. Мои наставники в Красногорье говорили, что это лишь кощунственные выдумки, и только Азегиль знала истину.

Мы с Гурьяном выехали к площади, и я тормознула кобылу, спешившись под непонимающий взгляд воеводы. В день Орехового Фестиваля я это сделать не успела, но сейчас у меня было все время этого мира. Я громко выдохнула, остановившись возле исполинского монумента посреди городской площади. Ану всегда изображали по-разному, каждое племя приписывало ей свой лик. Я коснулась пальцами теплого камня и прикрыла глаза, жадно глотая запрятанную в недрах статуи магию. Эголла же считала Ану прародительницей всех народов. У нее ноги глиммы. Я обвела пальцами линии сильных мышц. Лицо эльфийки. Мои глаза защипало от непередаваемой, чистой красоты. Уши оборотницы. Могучие руки дварфийки. И тело луммы. Мать всех детей. Богиня всех земель.

— Мне не нужна твоя помощь, Матерь, — прошептала я, целуя холодные бусины своего ожерелья. — Мне нужна твоя любовь. Дай своей дочери любовь. И я сверну для тебя горы.

Я сняла с шеи украшение и сложила его у ног каменной богини. Магия ударила в мою грудь, и я удивленно выдохнула, глядя в бесстрастные глаза. Ответила. Ана ответила мне. Или же просто показалось под воздействием горячего убеждения.

— Будь здрава, сестра, — молодая глимма встала рядом со мной, сложив руки в молитвенном жесте.

— Будь здрава, — ответила я, внимательно оглядев незнакомку. Светло-синий оттенок кожи, явный знак принадлежности к Дому Ветра и Шиповника. В прошлый раз, когда со мной был легион, жители относились ко мне более настороженно.

— Нечасто здесь встретишь лумм, — продолжила глимма, закончив с беззвучной молитвой. — А те, кто осмеливаются прибыть в Эголлу, заслуживают называться нашими сестрами.

— Почему считаешь, будто луммы страшатся вас? — я хмыкнула, незаметно посмотрев на Гурьяна. Тот бдительно наблюдал за нами.

— Не нас, а своих мужчин, которые забрали их свободу, — она оскалилась, поудобнее перехватив корзину с выпечкой. — А ты вырвалась, — глимма втянула носом воздух. — Ты свободна от мужчины.