Она указывает на гладкого вороного коня.

— Это Вейдер. Ему десять лет, он американский квортерхорс и отлично обучен работе с лассо.

Через несколько минут она замечает меня и подмигивает.

Я качаю головой.

Чарли Шторм — ходячий хаос в ковбойских сапогах.

А чуть дальше загона я наконец вижу ту, кого искал.

Харли.

Она сидит верхом на высокой серой лошади во главе небольшой группы всадников, готовящихся отправиться на конную прогулку.

Длинные волосы струятся по ее спине из-под ковбойской шляпы.

Солнце поблескивает на серебряной пряжке ее ремня.

Даже с сорока пяти метров я ощущаю знакомое притяжение в груди.

Мама замечает, куда устремлен мой взгляд.

И понимающе улыбается.

Харли слегка поворачивает лошадь, и наши глаза встречаются через поле.

На короткое мгновение ее губы изгибаются в тайной улыбке, предназначенной только мне.

Затем она трогает лошадь с места и ведет группу к деревьям.

Отец снова оказывается рядом.

— Потрясающее ранчо, — говорит он.

Его слова меня удивляют. Отец никогда не видел особого смысла в сельских землях. Считал, что фермы и ранчо не приносят достаточно прибыли, чтобы оправдать вложенные в них время и деньги. Но есть что-то особенное в том, чтобы работать на земле, которая передается в семье из поколения в поколение. Знакомство с Харли и ее родными помогло мне это понять.

— Я же говорил.

Он кивает.

К двум часам толпа собирается у временной сцены рядом с манежем.

Ряды складных стульев быстро заполняются.

Съемочные группы занимают места.

Отец пробирается поближе к сцене, готовясь к торжественному представлению.

На сцене стоят Мэтти Шторм и Брайс Рейнтри. Между ними натянута ярко-красная лента, привязанная к двум деревянным столбам.

Отец поднимается к ним по ступенькам, пока одна из сотрудниц его команды объявляет о его выходе. Он берет у нее огромные церемониальные ножницы и подходит к микрофону.

Неподалеку стоит Альберт Шторм с несколькими работниками ранчо.

Когда Брайс подходит к микрофону рядом с отцом, толпа стихает.

— Спасибо всем, что пришли сегодня, — начинает Брайс.

Он рассказывает об академии.

О том, что она даст молодым всадникам возможность освоить родео и поможет сохранить его традиции.

Затем вперед выходит Мэтти.

— Это ранчо уже много поколений принадлежит моей семье, — говорит она, и от нахлынувших чувств ее голос дрожит. — И сегодня мы с гордостью открываем наши ворота новому поколению тех, кто мечтает о родео. Здесь мы собираемся учить не только спортивному мастерству, но и уважению к животным, к земле и друг к другу.

По толпе прокатываются аплодисменты.

Следом раздается голос отца.

— Здравствуйте, — говорит он. — Я сенатор Бэррон Гаррисон, и для меня большая честь сегодня представлять руководство великого штата Вайоминг.

Толпа снова аплодирует.

— Не будем больше тянуть. Давайте сделаем это официально.

Он поворачивается к Брайсу.

— Штат Вайоминг и город Уайлдхейвен рады приветствовать вас и официально объявляют академию открытой.

Он передает ножницы Брайсу, и тот вместе с Мэтти поднимает их.

Лента натягивается между ними.

— Три... два... один.

Лезвия смыкаются.

Лента разлетается на две части.

По всему ранчо разносится оглушительный рев.

Академия родео Рейнтри-Шторм официально открыта.

Репортеры устремляются вперед, щелкая фотоаппаратами, пока Мэтти и Брайс пожимают друг другу руки.

К моему удивлению, отец выглядит искренне очарованным.

Он болтает с Альбертом.

Смеется вместе с Буном.

Хвалит ранчо.

Мы с мамой молча переглядываемся.

Потому что такой реакции не ожидал никто из нас.

Надеюсь только, что он искренен и не играет на камеры.

Отец всегда был... разборчив в людях.

Но сейчас семья Шторм и все, что они создали здесь, похоже, действительно его покорили.

И это, черт возьми, очень хорошо.

Потому что завтра утром...

Я сяду с ним поговорить.

И предложу кое-что, от чего в «Беликуре» у многих наверняка полезут брови вверх.

Пересмотреть правила компании, запрещающие отношения между сотрудниками.

Мама уже знает причину.

Она догадалась несколько недель назад. Но мы с Харли изо всех сил старались, чтобы в отеле никто ничего не узнал. Украдкой брошенные взгляды. Мимолетные прикосновения, когда мы проходим друг мимо друга в коридоре. Несколько лишних секунд рядом в лифте.

Не думаю, что кто-то подозревает, что мы больше чем коллеги.

Разве что Диана.

Мисс Фэрчайлд в последнее время удвоила усилия. Она явно считает, что имеет какие-то особые права на мое внимание. Раньше я этого почти не замечал, хотя, наверное, она всегда так себя вела. Просто до сих пор меня это не раздражало. Эта собственническая манера... флирт... со всем этим пора заканчивать.

Так что пришло время перестать скрывать наши отношения с мисс Шторм.

Мама переводит взгляд на тропу, по которой раньше уехала Харли.

А потом снова смотрит на меня.

И едва заметно улыбается.

Отец же пребывает в счастливом неведении.

Он по-прежнему оживленно беседует с Альбертом Штормом и Холландом Ладлоу.

Фотографируется.

Смеется.

И, наблюдая за ним, я вдруг кое-что понимаю.

Возможно, завтрашний разговор пройдет не так бурно, как я боялся.

Потому что где-то там, на тропе, петляющей среди этих холмов, находится мое будущее.

И понимает это мой отец или пока нет...

Однажды эти люди станут моей семьей.

Позднее солнце уже клонится к горизонту над ранчо «Уайлдхейвен Шторм», вытягивая длинные тени по всей территории праздника. Бедра приятно ноют после нескольких часов в седле, а рубашка липнет к спине от пота и жары.

Сегодня был хаос.

Но самый лучший из возможных.

Торжественного открытия Академии родео Рейнтри-Шторм мы ждали уже давно, и сегодня мечта наконец стала реальностью.

Но прямо сейчас я рада, что все постепенно подходит к концу и я заканчиваю последнюю за день конную прогулку.

— Ты видела того оленя? — спрашивает тоненький голосок из седла передо мной.

Я опускаю взгляд на Руби. Дочь Уэйлона. Шлем у нее слегка съехал набок, щеки раскраснелись, а улыбка такая заразительная, что я невольно улыбаюсь в ответ.

— Это был не олень. Это был вапити, — объясняю я. — Наверное, смотрел, как ты скачешь, и думал, что ему тоже пора брать уроки.

Руби сияет так, словно я только что объявила ее лучшей ковбойшей во всем Вайоминге.

Группа следует за мной по последнему отрезку тропы. Мы петляем между тополями, пока впереди наконец не показывается амбар. У коновязи уже ждут несколько работников ранчо, готовые забрать лошадей.

Как только мы останавливаемся, я помогаю Руби перекинуть ногу через седло, и она спрыгивает на землю.

— Это была самая лучшая прогулка на свете! — объявляет она.

— Лучше Шелби этого не слышать, — поддразниваю я.

Ее глаза округляются, и она прижимает палец к губам.

— Тсс. Не говори ей.

Я смеюсь и помогаю снять шлем. Мы относим его в амуничник и вешаем рядом с остальным ее снаряжением.

Остальные всадники благодарят меня, пока работники уводят лошадей, и уже через несколько минут группа растворяется в суете ранчо.

Руби вкладывает свою ладошку в мою.

— Пойдем найдем твоего папу.

Мы выходим из амбара и направляемся к ряду шатров, где музыка звучит громче, а людей пока еще больше.

Хотя толпа уже начинает редеть.

Торговцы сворачивают палатки, а гости рассаживают измученных детей по машинам.

Вдруг Руби резко останавливается.

— Ледяные стаканчики!

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу небольшую стойку под ярким зонтом, где большая машина превращает лед в пушистую стружку.

С заходом солнца температура быстро падает, но кто я такая, чтобы отказывать? Тетя Харли — страшная размазня.