Чарли возмущенно ахает.

— Прошу прощения?!

Шелби швыряет в него шелухой от семечки. Имма Джин хохочет. Дед пожимает плечами, словно только что озвучил неопровержимый научный факт. Папа смеется. Смех вырывается у него из груди и гулко разносится по душной комнате.

— Мне все равно кто, — говорит он громко.

Но голос у него ломается. И у меня сжимается сердце. Потому что с папой такое случается нечасто. Бабушка похлопывает его по руке.

— Вот именно. Мы будем обожать этого малыша, кем бы он ни оказался.

Папа кивает. И снова начинает ходить туда-сюда.

Время тянется мучительно медленно, пока мы все неотрывно смотрим на часы на стене. Проходит тридцать минут.

Потом сорок. Чарли во второй раз идет к автомату с едой, а Брайс следует за ней по пятам. Имма Джин рассказывает историю о том, как пятилетняя Мэтти пыталась оседлать овцу, чтобы верхом отправиться в город, словно на лошади. Дед засыпает. Бабушка продолжает молиться. Папа продолжает ходить. А я сижу и думаю о Мэтти. О моей старшей сестре. Моей защитнице.

Той, которая научила меня читать, заплетать волосы, ездить верхом и бить коленом, если какой-нибудь парень начнет слишком распускать руки.

Той, которая пожертвовала столь многим, чтобы сохранить ранчо «Уайлдхейвен Шторм» и вырастить нас.

А теперь она находится в комнате где-то дальше по коридору и делает, наверное, самое тяжелое из того, на что способно человеческое тело.

Приводит в этот мир новую жизнь.

На мгновение осознание этого обрушивается на меня с такой силой, что мне становится трудно дышать.

Моя сестра становится мамой. По-настоящему.

Не просто берет на себя роль, которой ей никогда не следовало брать, когда после смерти нашей мамы она, еще подросток, была вынуждена заботиться о нас.

А мы становимся… Тетями. Глаза снова наполняются слезами.

— Только не ты тоже, — стонет Чарли, возвращаясь и бросая мне на колени упаковку шоколадных кексов Hostess.

— Ничего не могу с собой поделать, — шепчу я. — Скоро мы станем тетями.

Шелби хватает меня за руку.

— У нас будет малыш.

— У нас будет малыш, — повторяю я.

Дверь в коридор внезапно распахивается. Раздаются приближающиеся шаги. Папа резко останавливается. Дед открывает глаза. В комнате все до единого встают, когда появляется Кейсон. На несколько секунд никто не дышит. Потому что выражение его лица… Я никогда не видела ничего подобного. Он совершенно измучен. Обессилен. Волосы растрепаны, рубашка помята, глаза покраснели. Но улыбка? Она огромная.

Кейсон широко разводит руки.

— Мальчик! — кричит он.

Комната взрывается.

Шелби визжит. Чарли начинает прыгать на месте. Я вскакиваю и бросаюсь вперед, и мы все одновременно налетаем на Кейсона. Со всех сторон его обхватывают руки. Он задыхается от смеха, пока мы едва не вжимаем его в стену.

— Мальчик? — кричит Шелби.

— Мальчик! Десять пальчиков на руках, десять на ногах и легкие что надо! — подтверждает он.

— О боже мой, — всхлипывает Марсия, мать Кейсона.

Папа несколько секунд стоит неподвижно. А потом широкими шагами подходит к Кейcону и заключает его в сокрушительные объятия.

— Внук, — хрипло произносит он.

Кейсон смеется.

— Да, сэр.

Дед торжествующе хлопает себя по колену.

— Наконец-то Господь меня услышал.

Бабушка шлепает его по руке.

— Ой, замолчи.

Но сама улыбается сквозь слезы.

Имма Джин театрально вытирает глаза.

— Маленький ковбой, — говорит она.

— Как его назвали? — спрашиваю я.

Выражение лица Кейсона смягчается.

— Эй-Джей.

— Эй-Джей?

— Альберт Джеймс Гэллоуэй.

Имя повисает в воздухе, словно нечто священное.

— Альберт — в твою честь, — говорит он папе, а затем поворачивается к Марсии. — А Джеймс…

— В честь твоего отца. Дэниела Джеймса, — заканчивает она за него. — Идеально.

— Он идеальный, — хрипло произносит Кейсон.

Шелби хватает его за руку.

— Сколько весит?

— Три с половиной килограммов.

— Волосы есть? — спрашивает Чарли.

— Полная голова.

— Темные или светлые? — спрашиваю я.

— Темные.

— На Мэтти похож?

Он смеется.

— Пока он больше похож на крошечную, сморщенную, красную копию деда Эрла.

Мы все смеемся.

В комнату ожидания входит медсестра.

— Ого. Кажется, у нас еще никогда не было такой большой группы ожидающих. Теперь можете пойти познакомиться с малышом.

Больше нам ничего и не нужно.

Мы всей толпой устремляемся к коридору, словно стадо переполненных эмоциями коров.

— Спокойнее, — кричит нам вслед медсестра. — Может, все-таки будете заходить по очереди?

Мы останавливаемся и переглядываемся.

Бабушка медленно выходит вперед. Дед предлагает ей руку.

— Мы пойдем первыми. Альберт, Марсия, идемте с нами, — распоряжается она.

Мы с Чарли и Шелби смотрим друг на друга. Нас буквально распирает от нетерпения. Добравшись до двери палаты Мэтти, бабушка оглядывается через плечо.

— Ну же, девочки. Чего вы там копаетесь? — добавляет она.

И мы все вместе срываемся с места.

Кейсон идет за нами по коридору.

К крошечному мальчику, который только что изменил все.

Три месяца спустя

Проснувшись, первым делом я смотрю в потолок.

Несколько секунд просто лежу, моргая и глядя на знакомые деревянные балки и вращающиеся лопасти потолочного вентилятора. Мозгу требуется время, чтобы осознать: этот день действительно настал.

Мой первый рабочий день.

Все лето я трудилась на ранчо: помогала папе с бумажной работой и подхватывала дела Чарли и Шелби, пока Мэтти сидела дома с Эй-Джеем. И многое увидела совсем другими глазами. Я никогда не представляла, сколько всего требуется, чтобы ранчо «Уайлдхейвен Шторм» продолжало работать как часы.

А требуется очень многое. И теперь я еще больше ценю все, что Мэтти делала для нас столько лет.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на часы на тумбочке — шесть ноль четыре.

В животе все переворачивается.

— Ладно, — шепчу я себе. — Ты справишься.

Последние три месяца я ждала этого дня.

Работа на курорте мирового класса. И не обычной летней стажеркой, а полноценной частью управленческой команды.

Возможность изучить гостиничный бизнес изнутри.

Понять, как однажды применить все полученные знания ради мечты, которая живет во мне с детства.

А значит, в первый же день я ни за что не могу опоздать.

Я отбрасываю одеяло и спускаю ноги с кровати.

Прохладный утренний воздух касается кожи. Солнце едва показывается из-за гор за окном. Золотистый свет разливается по полям и амбарам, окрашивая ранчо в мягкие янтарные тона.

Сентябрь — мой любимый месяц. Я обожаю лето, но нет ничего лучше осени в Вайоминге.

Где-то снаружи ржет лошадь, а следом кричит один из дедушкиных петухов.

Я быстро принимаю душ, сушу феном длинные волосы с золотистыми прядями и собираю их в гладкий низкий хвост.

Потом надеваю одежду, которую приготовила еще вчера вечером.

Обтягивающие черные джинсы.

Мягкий белый свитер с открытыми плечами.

Черные ботильоны.

Поворачиваюсь боком к зеркалу.

Наклоняю голову, поправляю хвост. Потом надеваю несколько тонких золотых цепочек разной длины, простые жемчужные серьги-гвоздики и широкий золотой браслет.

По-деловому... но все еще я.

— Сойдет, — решаю я.

К тому времени, как я хватаю черный клатч и спускаюсь вниз, нервы гудят, словно пчелиный рой.

На кухне пахнет кофе.

И беконом.

Значит, бабушка уже встала. Конечно же.

Она сидит за большим деревенским столом, закутавшись в одну из своих шалей. Перед ней дымится кружка, серебристые волосы, как обычно, собраны в небрежный пучок. Мягкий утренний свет из окон окутывает ее золотистым сиянием.