Кейсон забирает малыша и пристегивает его в автокресле, а я провожаю Мэтти к пассажирской двери.

— Надеюсь, сегодня ты наконец нормально выспишься.

— Я тоже. И надеюсь, твой второй рабочий день пройдет лучше, — говорит она, обнимает меня, а потом прижимается лбом к моему. — Просто оставайся собой. Харли Шторм — это пожар, помнишь? И она горит ярко. Даже в душном пиджаке.

Пожар.

Так называла меня мама.

Я родилась первого апреля. Роды начались на четыре недели раньше срока, поэтому по знаку зодиака я Овен — огненный знак. А мама говорила, что я ворвалась в этот мир во всем своем пламенном великолепии.

Когда сестры вернулись из школы, дома их ждала бабушка. Она сказала, что мама с папой в больнице, потому что их младшая сестренка решила появиться на свет. Все трое решили, что это первоапрельская шутка. И отказывались верить, пока на следующий день бабушка не отвезла их знакомиться со мной.

Я стою и смотрю им вслед, пока пикап не скрывается за поворотом подъездной дороги, а потом иду в дом.

После неловкого первого дня в «Беликуре» я мечтаю только о бабушкиной жареной курице и долгой горячей ванне.

Свет фар прорезает вайомингскую ночь, пока я выезжаю из города по извилистой дороге. Шоссе от «Беликура» тянется вдоль подножия Титонов, а путь освещает звездное небо.

Поздно. Позже, чем я рассчитывал.

Впрочем, в последнее время вся моя жизнь такая. Вечно куда-то спешу. На следующий рабочий день. На следующую встречу. На следующее мероприятие.

На часах приборной панели девять вечера, когда я направляюсь в Мус. Если дороги свободны, ехать всего около тридцати пяти минут, и сегодня мне везет. Никаких туристов, которые плетутся впереди. Никаких мигающих знаков «Осторожно, вапити». Только ровный гул двигателя и бесконечная лента асфальта под колесами.

Обычно я поехал бы прямо домой.

Но вместо этого сворачиваю к окраине, туда, где Уайлдхейвен граничит с Мусом.

К ранчо «Силвер-Спур».

К деду.

Гравий хрустит под колесами, когда я сворачиваю на подъездную дорогу, и знакомый звук разносится по ночной тишине. Здесь все выглядит точно так же, как всегда, и почему-то с каждым приездом становится все хуже.

Когда-то ранчо было живым.

Теперь от него осталась одна оболочка.

Главный дом стоит в центре владений. Двухэтажный фермерский дом, выкрашенный в темно-красный цвет, который за долгие годы выгорел на солнце. Деревянная обшивка заметно постарела, но эта потрепанность лишь придает дому настоящий характер старого ранчо. Центральную часть венчает крутая двускатная крыша, а над пристройками серебрится ржавая металлическая кровля, отражая лунный свет.

Вдоль всего фасада тянется глубокая веранда, огибающая дом, с массивными столбами из сосны. Это мое любимое место здесь. Когда-то именно тут наша семья собиралась после долгого дня. На меня нахлынули воспоминания: как мы с бабушкой сидели в креслах-качалках и обрывали кончики у стручковой фасоли, как тихо разговаривали за утренним кофе, как у двери громоздились сброшенные в кучу грязные сапоги.

Из окон и фонарей на веранде льется теплый золотистый свет, создавая иллюзию уютного, счастливого дома.

Когда-то он таким и был.

Передний двор всегда был аккуратно подстрижен, а на клумбах под заботливым присмотром бабушки цвели цветы.

Теперь трава растет как попало.

Амбары с каждым годом кренятся все сильнее, а дома работников стоят темные и пустые, глядя наружу черными провалами окон.

Скота больше нет. Я распродал его много лет назад. Пастбища, где когда-то паслись сотни голов, теперь превратились в заросшие полынью и высокой травой поля.

Остался только этот дом.

И человек внутри.

Я беру с пассажирского сиденья бумажный пакет. Салон моего «Эскалейда» наполняет запах подливки и стейка по-деревенски в хрустящей панировке. Любимое блюдо деда из кухни отеля.

Все еще теплое.

Я выхожу из машины и направляюсь к веранде. Доски под ногами скрипят точно так же, как в детстве, когда я взлетал по этим ступенькам, перепрыгивая через одну.

Забавно, как некоторые звуки совсем не меняются.

Я без стука открываю входную дверь.

— Дед?

Ответа нет, поэтому я иду на свет телевизора в гостиную и нахожу его там.

Джосайя Рейберн сидит в своем старом кресле-реклайнере. Оно у него столько, сколько я себя помню. На коленях лежит один из связанных бабушкой пледов — темно-красная и белая пряжа давно выцвела, но я все равно сразу узнаю ее работу.

Он смотрит какой-то черно-белый вестерн.

Громкость такая, что едва окна не дребезжат.

— Вечер добрый, Портер, — говорит он, даже не поворачивая головы.

Я ухмыляюсь.

— Смотрю, со слухом у тебя все не так уж плохо.

Он наконец смотрит на меня, и стоит ему меня увидеть, как лицо тут же озаряется улыбкой.

— Я стейк учуял.

Я прохожу в комнату и ставлю пакет на журнальный столик.

— Подумал, ты, наверное, голодный.

Он переводит взгляд на пакет.

— Правильно подумал.

Я по очереди достаю контейнеры: стейк по-деревенски в хрустящей панировке, картофельное пюре, щедро залитое подливкой, зеленую фасоль с маслом и шесть булочек.

— Джойс готовила?

Джойс — один из поваров «Саммит-Гриля» в «Беликуре». Стейка по-деревенски в обычном меню нет, но по понедельникам она всегда готовит пару порций специально для нас.

— Ага. Сделала свежий, специально для тебя.

Он усмехается.

— Надо же. Такое шикарное заведение, а кормит старого скотовода вроде меня.

Я беру стоящий рядом с диваном складной столик и ставлю перед ним.

Едим мы, как всегда, прямо здесь, в гостиной, глядя то, что в этот момент идет по телевизору.

Я открываю свой контейнер, пока дед разрезает стейк.

Он откусывает кусочек и закрывает глаза.

— Господи помилуй, — выдыхает он. — Почти как у Деллы.

Делла Рейберн была матерью моей мамы, которую назвали в ее честь, и женой Джосайи. Они прожили вместе почти пятьдесят пять лет. Семь лет назад бабушка умерла.

— Настолько вкусно?

— Почти.

Какое-то время мы едим в уютной тишине.

Странно, насколько тихо теперь в этом доме.

Когда я рос, здесь никогда не бывало так тихо. Вокруг вечно царили шум и суета: ковбои приходили и уходили в любое время суток, сапоги грохотали по полу прихожей, бабушка пела на кухне, готовя столько еды, что хватило бы на целую армию работников ранчо.

Теперь дом кажется слишком большим.

И слишком пустым.

Наконец я откидываюсь на спинку дивана.

— Как ты, дед?

— Еще не помер.

— А колено?

Он недовольно бурчит:

— Старое и ноет.

— Врач сказал что-нибудь новое?

— Все то же. Хочет через пару месяцев заменить чертов сустав.

Я киваю. Я и так это знал. После сегодняшнего приема я разговаривал с доктором Брэдли.

— На этот раз собираешься его послушать? — спрашиваю я.

— Похоже, выбора у меня особо нет. С этой тростью уже тяжело ковылять. Теперь либо операция, либо инвалидное кресло.

Я с облегчением это слышу. Старик гордый и упрямый, а врачей он не особо любит и уж точно им не доверяет. Особенно после того, как они, по его словам, позволили его Делле умереть.

— Это правда.

Он отрезает еще кусок и медленно жует.

— Ты слишком много переживаешь, Портер.

— Кто-то же должен.

— У тебя и без того дел по горло с этим твоим местом.

Этим местом.

Он имеет в виду «Беликур». Отель, которым семья Гаррисон управляет уже три поколения. Отель, которым раньше руководил мой отец, пока не отошел от дел, чтобы баллотироваться в сенат штата Вайоминг. И вся ответственность легла прямиком на мои плечи.

— Я способен переживать сразу о нескольких вещах, — говорю я.

— А ты перестань. Я и сам о себе позабочусь.

— Непременно так и сделаю.

Он усмехается.