И мы снова замолкаем.

Я оглядываю комнату. Мебель все та же. Фотографии на стенах тоже. На одной дед с бабушкой стоят перед огромным стадом где-то в семидесятых — оба моложе, чем я сейчас. На другой моя мама подростком сидит верхом на лошади. Есть и моя фотография лет в шесть: улыбаюсь во весь рот без передних зубов и держу удочку. Ее сделала бабушка. Она фотографировала все подряд. Теперь эти снимки — все, что осталось от жизни, которую они построили вместе.

Я прочищаю горло.

— Ты когда-нибудь думал продать ранчо?

Слова повисают в воздухе, словно грозовая туча. Этот же вопрос я задаю ему последние семь лет.

Он даже не смотрит на меня.

Просто продолжает есть.

— Каждый раз, когда приезжаешь, заводишь об этом разговор.

— Потому что это разумно.

Он фыркает.

— Для кого?

— Для тебя.

— Со мной все нормально.

— Тебе восемьдесят один, и ты живешь в доме с лестницей, по которой уже едва поднимаешься.

— Пока еще поднимаюсь.

— Пока.

Он медленно кладет вилку.

— Я из этого дома не уеду.

Упрямец.

— Это наш дом, — говорит он.

— Я знаю.

— Твоя бабушка умерла здесь, и я тоже намерен сделать здесь последний вдох. Так что хватит спрашивать.

Я немного смягчаюсь.

— Это всего лишь стены, дед. Она всегда с тобой, где бы ты ни спал.

Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени.

— Мой дом в Мусе в пяти минутах от центра, — осторожно продолжаю я. — Все рядом. Магазин. Аптека. Больница.

Он отмахивается.

— Мне все это не нужно.

— Может понадобиться.

— У меня есть Марта.

Марта — домработница, которой я плачу, чтобы она помогала деду. Готовит, убирает, возит его по врачам. Но по ночам ее здесь нет.

И именно это порой не дает мне спать.

— Дед...

— Нет.

— Просто выслушай меня, пожалуйста.

— Я сказал нет.

Я вздыхаю.

— Ладно, хорошо. Не продавай. Можешь умереть здесь в одиночестве, упрямый старый засранец.

— Вот именно, — невозмутимо отвечает он.

— Но кое-что нам все равно придется изменить.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Что именно?

Я киваю в сторону лестницы.

— Ты не можешь и дальше каждый день по ней подниматься.

— Я по ней шестьдесят лет поднимаюсь.

— А скоро тебе будут менять коленный сустав.

Он что-то недовольно бурчит себе под нос.

— У меня есть идея.

— Не люблю я твои идеи, — ворчит он.

— Эта тебе может понравиться.

Он косится на меня и ждет.

— Столовая, — говорю я.

— А что с ней?

— Она тебе больше не нужна. Ты все равно ешь в этом кресле. Можно переделать столовую в спальню.

Брови у него взлетают вверх.

— Еще чего.

— Послушай...

— Нет.

— Тогда тебе вообще не придется пользоваться лестницей.

— Мне нравится моя спальня, спасибо большое.

— Я знаю, но...

— Разговор окончен.

Я откидываюсь назад и скрещиваю руки на груди.

— А если мы перенесем твою кровать вниз?

Вот это привлекает его внимание.

Он хмурится.

— Что?

— Твою кровать. Ту самую, на которой вы спали с бабушкой.

В его глазах что-то мелькает, и несколько секунд он молчит.

— Ты перенесешь ее сюда? — тихо спрашивает он.

— Конечно.

— Она тяжелая. Я сам вырезал изголовье для твоей бабушки в подарок на свадьбу.

— Найму людей, они все перенесут. И будут очень осторожны.

Он внимательно смотрит на меня.

— Значит, поставят ее в столовой? А стол куда? Он, между прочим, антикварный.

— Я попрошу как следует его упаковать и убрать на хранение. И остальную мебель из твоей спальни тоже спустят вниз и расставят все точно так же, как наверху.

Он смотрит в сторону коридора. Потом на лестницу. И снова на меня.

— Тогда тебе не придется каждый вечер подниматься по ступенькам, — мягко говорю я. — Особенно после операции. Я смогу нанять медсестру и физиотерапевта, чтобы они приезжали сюда, вместо того чтобы отправлять тебя на восстановление в реабилитационный центр.

Между нами повисает тишина, пока он обдумывает мои слова.

Наконец дед вздыхает.

— Упрямый ты сукин сын.

— Семейное.

Снова долгая пауза.

Потом он один раз кивает.

— Ладно.

Я моргаю.

— Ладно?

— Перееду в столовую, — недовольно бурчит он.

Меня накрывает облегчение.

— Спасибо.

— Пока не благодари.

— Почему?

— Потому что если твои работнички хоть царапину оставят на кровати твоей бабушки, я достану ружье и пойду за ними.

Я ухмыляюсь.

— Договорились.

Он снова берет вилку.

— И фарфоровый шкаф придется передвинуть, — бормочет он.

— Без проблем.

— И скажи им, чтобы не побили бабушкин фарфор.

Эта посуда не покидала своих полок с Рождества перед ее смертью.

— Понял.

— И люстра, наверное, для спальни низковато висит.

— Позову электрика, он все поправит.

Дед задумчиво меня разглядывает.

— Наверное, лучше вообще заменить ее чем-нибудь попрактичнее. Только не выбрасывай. Когда меня закопают, повесишь обратно.

— Все сделаю.

Он медленно качает головой.

— Твоей бабушке не понравилось бы, что ты так обо всем переживаешь.

У меня сжимается грудь.

— Кто-то должен был занять ее место.

Он отрезает еще кусок стейка.

Потом улыбается.

— Завтра тоже ужин привези.

Я смеюсь.

— Посмотрим.

Но правда в том...

Скорее всего, привезу.

Я ставлю на подоконник эпипремнум, который бабушка посадила для меня в горшок, и отступаю на шаг. Идеальный завершающий штрих.

Последние две недели в перерывах между бесконечными занятиями с Дианой я обживала свое рабочее место. Она научила меня оформлять заселение и выезд гостей, а заодно работать с гостиничной системой, отвечающей за бронирование и оплату. Объяснила фирменное правило «десяти и пяти»: улыбаться каждому гостю в радиусе трех метров и здороваться, когда до него остается полтора.

Она даже на целый день усадила меня в службу по работе с гостями, где пришлось разбираться со всем подряд: от жалоб на уборку номеров до просьб принести дополнительные полотенца или подушки.

И, похоже, наслаждалась каждой минутой.

Наконец меня освободили из-под ее командования, и теперь я могу заняться тем, ради чего меня вообще наняли. А первым пунктом в расписании стоит встреча с главой Ассоциации скотоводов Вайоминга. Через час в конференц-зале «Антилопа» на шестом этаже.

Я собираю документы и ноутбук и убираю их в кожаную сумку-портфель. Быстро смотрюсь в зеркало, поправляю блеск на губах, выключаю свет в кабинете и выхожу в холл.

«Беликур» — это… нечто. Даже спустя неделю, проведенную в этих стенах, мне до сих пор приходится напоминать себе, чтобы не глазеть по сторонам.

Над отполированным мраморным полом висят люстры из оленьих рогов с хрустальными подвесками, ловящими свет. Потолок из сосновых досок с сучками тонирован под насыщенный орех, благодаря чему огромное открытое пространство кажется теплее. Здесь блестит все: полы, стекла окон, отполированные каменные камины.

Эта часть относится к первоначальному зданию отеля — пятиэтажной гостинице на сто номеров. Здесь расположены вестибюль, Большой зал и примыкающий к нему Коттонвуд-Корт. Это открытое центральное пространство, на которое выходят все пять этажей старого корпуса. Повсюду расставлены кресла-качалки и небольшие диванчики, где по вечерам гости могут отдохнуть с коктейлем или легкими закусками и послушать музыку.

С конца шестидесятых до начала девяностых к отелю пристроили три новые башни. К востоку от старого корпуса возвышается пятнадцатиэтажная башня «Альпайн» еще на триста номеров. На западе находится башня «Гранд-Титон» со спа, ресторанами и магазинами. А позади главного корпуса стоит восьмиэтажная башня «Прейри», целиком отведенная под конференц-залы, площадки для конгрессов и бальные залы.