Я тихо усмехаюсь.

— Нет.

Он приподнимает брови.

— Нет?

— Даже близко. — Я качаю головой. — Он оттуда не уедет.

Отец медленно кивает, словно услышал именно то, чего ожидал.

— Что ж, — спокойно говорит он, — тогда придется подождать и продать ранчо после его смерти.

Эти слова задевают сильнее, чем должны.

— Я уже не уверен, что хочу его продавать.

Теперь на меня смотрят оба.

— И зачем тебе разваливающееся ранчо? — спрашивает отец.

Я пожимаю плечами.

— У меня там много хороших воспоминаний.

И это правда.

Одни из лучших в моей жизни.

— Я люблю «Силвер-Спур».

В детстве я проводил там много времени. Пока мама с папой были заняты работой и бесконечными светскими мероприятиями, я сидел верхом, помогал деду перегонять скот или возился с бабушкой в саду.

— Я тоже, — с теплотой говорит мама.

Я смотрю на нее.

В ее взгляде появляется что-то далекое.

Словно она вспоминает то же прекрасное место, что и я.

Дом, где выросла.

Дом, который ее отец построил для нее и ее матери.

Отец тихо фыркает.

— Сейчас это просто бездонная яма для денег.

Его слова разрезают ностальгию, как нож.

— Ранчо уже много лет только высасывает деньги. — Он наклоняется вперед. — И у тебя нет времени заниматься разваливающейся собственностью.

Мама тихо шмыгает носом.

Этот звук застает нас всех врасплох.

Она быстро промакивает уголок глаза салфеткой.

— Просто… — бормочет она. — Мама очень любила это место.

Выражение лица отца тут же смягчается.

Бэррон тянется через стол и нежно сжимает ее руку.

— Воспоминания у тебя никто не отнимет, — тихо говорит он.

Теперь в его голосе больше мужа, чем бизнесмена.

Я опускаю взгляд на стол.

Потому что правда в том…

Он не ошибается.

«Силвер-Спур» разваливается.

Амбары кренятся.

Заборы проседают.

Сам дом требует огромного ремонта, чтобы снова привести его в приличное состояние.

И я понятия не имею, что мне делать с ранчо.

Я управляю роскошным курортным отелем.

Моя жизнь вращается вокруг загрузки номеров и впечатлений гостей.

Не вокруг скота.

Не вокруг систем орошения.

И все же…

Мысли уносятся к словам Харли.

К тому, как она сидела на пассажирском сиденье моей машины и говорила, что я просто не вижу его возможностей.

Я покачиваю остатки бурбона в стакане.

Возможности.

Это слово не выходит у меня из головы с тех самых пор.

У «Силвер-Спур» есть земля.

Много земли.

Пологие холмы.

Ручей.

Виды настолько потрясающие, что я вытатуировал их у себя на руке.

Большинство смотрит на это место и видит умирающее ранчо.

Харли увидела нечто другое.

Я возвращаюсь к разговору, когда отец все еще говорит:

— …даже если бы ты решил его оставить, что бы ты с ним делал?

Вот вопрос на миллион долларов.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки.

— Пока не знаю.

Он тихо хмыкает.

— Вот именно.

Мама теперь смотрит на меня внимательнее.

— Ты об этом думаешь, — тихо говорит она.

Я медленно киваю.

— Да.

Отец качает головой.

— Ты управляешь одним из самых успешных отелей в регионе. Зачем вешать себе на шею убыточное ранчо?

Я не отвечаю.

Потому что пока и сам не знаю.

Официант возвращается с десертным меню.

На несколько минут разговор переключается на более безопасные темы: планы поездок, предстоящий саммит инвесторов, благотворительный вечер, который мама организует в Шайенне.

А пока отец рассуждает о прогнозах рынка, мои мысли снова возвращаются к ранчо.

И ко всем его возможностям.

Я сижу за обеденным столом, открыв книгу на последней главе. Рядом лежит блокнот, уже испещренный заметками и вопросительными знаками.

Открывается задняя дверь.

Слышится знакомый шелест бумажных пакетов, а затем тяжелый стук сапог по деревянному полу.

Бабушка вернулась из магазина.

Я отодвигаюсь от стола как раз в тот момент, когда она появляется в дверях с двумя доверху набитыми коричневыми бумажными пакетами в руках.

— Бабушка! — восклицаю я, вскакивая.

Она останавливается и выглядывает из-за пакетов.

— Ну, и тебе здравствуй.

— Надо было мне позвонить. Я бы вышла и помогла.

— Ой, глупости, — отмахивается она. — Я не хрустальная.

И все же я поспешно подхожу и забираю у нее один пакет.

Он оказывается тяжелее, чем выглядит.

— Ты скупила полмагазина.

— Все было по акции.

— Тогда у тебя просто не было выбора, — говорю я.

Мы вместе идем на кухню.

Здесь безупречная чистота и пахнет лимонным средством, которым бабушка каждое утро протирает столешницы.

Я ставлю пакет на большой кухонный остров, а она опускает рядом второй.

И тут же начинает разбирать покупки.

Молоко.

Яйца.

Яблоки.

Буханка хлеба на закваске.

— Чем занимаешься? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Расследованием.

Ее брови приподнимаются.

— Вот как?

Я прислоняюсь к острову и скрещиваю руки на груди.

— Читаю все, что могу найти о Леди в красном.

Бабушка замирает, так и не вынув очередную покупку.

Медленно поворачивается ко мне.

— О ком?

— О Леди в красном.

Она моргает.

— Как в песне?

— В какой еще песне?

— Крис де Бург, — отвечает она.

— Эм-м, нет. Я про привидение.

Бабушка фыркает.

— Привидений не существует.

— Ну да, только вот она якобы обитает в «Беликуре».

Бабушка снова принимается разбирать продукты.

— Я в призраков не верю.

— Я тоже, — быстро отвечаю я.

В основном.

Наверное.

Но история все равно жутко интересная.

— Однако за последние девяносто лет ее якобы видело множество людей.

Бабушка ставит упаковку яиц в холодильник.

— Люди видят то, что хотят видеть. И верят в то, во что хотят верить.

Я достаю из пакета апельсин и перекатываю его в ладонях.

— В интернете полно статей. И рассказы о ней и ее выходках подозрительно похожи.

— Источники, разумеется, надежнейшие, — сухо замечает она.

— А одна писательница даже целую книгу о ней написала. Ее я сейчас и читаю.

Бабушка закрывает холодильник.

— Писательница?

— Ага. Она работала над путеводителем по горам Титон и, пока собирала для него материал, заинтересовалась историей Леди в красном.

Бабушка прислоняется к столешнице, явно решив мне подыграть.

— И что же поведала эта писательница?

Я начинаю чистить апельсин, собираясь с мыслями.

— Ну, если верить этой истории, каждый год в «Беликуре» устраивают огромный рождественский бал.

Бабушка кивает.

— Это я знаю. Сколько себя помню, он всегда был одним из главных светских событий.

— Так вот, якобы призрак — это дух гостьи, которая направлялась на бал и погибла, сорвавшись с высоты.

Бабушка морщится.

— Да уж, после такого праздник точно испорчен.

Я киваю.

— Вот именно. И с тех пор, — продолжаю я, — она бродит по коридорам отеля в поисках своего возлюбленного.

— Ну разумеется.

— А еще иногда разбрасывает вещи в одном из номеров на пятом этаже.

Теперь бабушка уже откровенно смеется.

— Какая занимательная история.

— А вдруг правда разбрасывает? — говорю я.

Бабушка приподнимает бровь.

— Харли.

— Согласись, странно, что за столько десятилетий ее видело столько людей.

— О массовой истерии слышала?

— Как во время процессов над салемскими ведьмами?

— Именно. Люди начинают принимать ложь за правду, а потом собственный разум их обманывает.

Я слегка подаюсь вперед, входя во вкус рассказчицы.

— А что, если эта женщина действительно существовала, умерла в отеле, а случившееся просто замяли?