рядом с его немодными вещами, в прикроватную тумбочку убрала мелочи,

перестелила постель.

Идеальный порядок.

Надеюсь, Марату понравится.

Папа всегда

говорил, что научился убираться в армии. Ведь за каждую лишнюю вещь в комнате

или пятно на одежде получал дежурство вне очереди.

Воспоминания о

папе больно кольнули в груди.

Боль, острая, но

отрезвляющая. Марат справится. Он сильный, ловкий. Он побывал в сотнях

переделок, выживал там, где другие сразу ломались. Пошёл под пули, спас свой

отряд и вернулся героем. Это гораздо сложнее, чем авантюра Дикого.

Он вернётся ко

мне, нужно просто верить.

Остаток дня я

провела в мелких заботах: покрасила рамы на кухне, помогла Лейле с обедом,

поиграла с детьми.

Никто из них не

спросил, где Марат, словно привыкли, что он каждый день рискует собой. Лишь

баба Клава погладила по руке и предложила посмотреть старую комедию в её

комнате. Она усадила меня в своё кресло, рассказывала про сына, показывала

альбом с фотографиями.

С ней было так

хорошо и уютно, что тревога сама развеялась, и накатил сон.

Проснулась я не от

будильника, не от криков детей и даже не от грохота посуды на кухне, а от

ощущения, что на меня смотрят. Долго, внимательно разглядывают, словно пытаются

запечатлеть в памяти каждую чёрточку моего лица.

Вокруг пахнет

старым деревом, ванилью и чем‑то травяным, будто в шкафу годами сушили сборы.

Плед тяжёлый, колючий, явно старый. Я лежу в большом кресле, свернувшись

калачиком, в том самом, в котором слушала рассказы бабы Клавы, а напротив,

прислонившись плечом к дверному косяку, стоит Марат.

Он не двигается.

Даже будто не дышит. Просто смотрит так, словно боится, что если моргнёт я

снова исчезну. Лицо уставшее, под глазами тёмные круги, куртка помята, на

рукаве царапина, будто он цеплялся за что‑то металлическое. Пахнет порохом и

сигаретами. Но он здесь. Невредимый. Мой.

Я резко сажусь,

плед сползает, и я даже не замечаю, как он падает на пол. В груди всё

сжимается, а потом взрывается чем‑то горячим, настоящим.

— Ты… — шепчу, и

голос срывается. — Ты вернулся.

Марат медленно

кивает. Делает один шаг. Потом ещё один. Не спешит, будто боится спугнуть, словно

я дикий зверёк, который сорвётся и убежит, если подойти слишком быстро.

— Вернулся, —

говорит он тихо, и в этом голосе столько усталости и облегчения, что у меня

слёзы подступают к глазам.

Бросаюсь к нему в

объятия, прижимаюсь крепко‑крепко, боясь, что он всего лишь сон. Он вздрагивает

от этого рывка, а потом обнимает в ответ — так же крепко, даже

крепче, прижимает к себе, зарывается лицом в мои волосы.

— Всё хорошо,

любимая, — шепчет, и сердце начинает трепетать. Поднимаю на него глаза, в

которых стоят слёзы: — С ними всё хорошо.

— Правда? —

переспрашиваю, не веря.

— Да, — кивает с

лёгкой улыбкой. — Я всё уладил. Осталась малость — попросить твоей

руки.

В моих глазах

столько удивления, что Марат слегка отстраняется и спрашивает с тревогой:

— Если ты не

передумала выходить за меня… Ты ведь не передумала?

Стою, прижавшись к

нему, и не могу вымолвить ни слова. В голове всё путается: только что мир был

серым, а теперь он вдруг снова цветной, тёплый, настоящий. И ещё в нём

есть предложение, от которого перехватывает дыхание и щемит в груди.

— Я… — начинаю и

замолкаю, потому что голос дрожит. Если скажу хоть слово, точно расплачусь. А

плакать сейчас не хочется. Хочется улыбаться.

Марат чуть

отстраняется, смотрит на меня так, будто пытается прочитать каждую мысль,

каждую тень сомнения. В его глазах тревога, как тонкая трещина на зеркальной

поверхности стекла.

— Прости, —

неожиданно он отпускает меня, растерянно чешет затылок. — Прости, я не подумал.

Тут ни кольца, ни цветов…

Марат делает шаг к

выходу с такой решительностью, что становится страшно будто он сейчас

сорвётся и снова исчезнет в этом сером городе, где каждый переулок может стать

ловушкой.

— Я сейчас, ты

только никуда не уходи, — бросает он уже от двери, и в этом «сейчас» столько

отчаянной решимости, что я вдруг понимаю: он правда собрался бежать за кольцом,

хоть через полгорода, хоть сквозь любую бурю.

— Стой! —

выкрикиваю я, сама не узнавая свой голос. Он замирает, рука на дверной ручке,

плечи напряжены, будто готов сорваться с места в любую секунду.

Я подбегаю, хватаю

его за рукав, прижимаюсь к нему всем телом, чтобы он почувствовал: мне не нужно

кольцо, чтобы сказать «да».

— Не надо никуда

бежать, — шепчу, глядя ему прямо в глаза. — Я не передумала. И мне не нужны

витрины с украшениями, чтобы быть с тобой. Мне нужен ты. Вот такой: уставший,

поцарапанный, с запахом пороха и сигарет. Потому что я люблю тебя, Марат. Всё

остальное не имеет значения.

Я смотрю ему в

глаза, в эти тёмные, уставшие, но такие родные глаза, и сама тянусь к

нему. Наши губы встречаются в поцелуе, мягком, полном веры и любви. Его пальцы

касаются шеи, не позволяя сбежать, мои зарываются в густые черные волосы.

Легонько царапаю кожу головы и чувствую, как в нем вспыхивает страсть.

Когда мы наконец

отстраняемся, оба чуть задыхаясь, он подхватывает меня на руки и несёт в нашу

комнату. Аккуратно укладывает на кровать, окидывает таким жарким взглядом, что

становится ясно, сейчас мы наверстаем все пропущенные ночи вместе.

— Марат, в доме

полно народу — шепчу, в попытке его остановить, но наглые нежные пальцы

забираются под одежду.

— Плевать —

хриплый шёпот проникает под кожу, закручивая спираль желания и я сдаюсь под его

натиском.

Глава 44. Я тебя люблю

— Злата, не

нервничай. Нормально всё будет, — успокаивает Марат, замечая, как я нервно

тереблю подол платья.

— Тебе легко

говорить «не нервничай». Это не тебя месяц искали родители — Чем ближе дом, тем

сильнее тревога.

Я позвонила матери

в тот же день, как Марат вернулся. Сказала, что попала в аварию, ничего не

помнила, даже номер телефона, и только сейчас смогла позвонить. Мама плакала,

рвалась ко мне, но я заверила, что через пару дней меня выпишут и я приеду

сама.

И вот эти пару

дней прошли.

— Чем больше ты

трясёшься, тем больше сомнений вызывает наша легенда, — он слегка сбрасывает

скорость на повороте, и я тяжело вздыхаю.

Да, легенда у нас

замечательная, а главное документально подтверждённая. Марат через

знакомых сделал справку, что я всё это время лежала в военном госпитале с

черепно‑мозговой травмой и частичной амнезией. В общем, не прикопаешься. Да

маме это и не надо. Главное, что я нашлась.

Мы проезжаем через

знакомые чёрные ворота, доезжаем до проходной, где нас встречает отец. Я вижу

его издалека и выскакиваю из машины, не дождавшись полной остановки.

— Папа!

— Девочка моя! —

восклицает папа, крепко сжав меня в объятиях. В его глазах блестят слёзы, руки

слегка подрагивают. Он обнимает меня слишком сильно и слишком долго, пока я

сама не отстраняюсь и не заглядываю ему в глаза.

— Пап, ну ты чего?

Со мной всё в порядке, — тихо произношу с лёгкой улыбкой. — Пойдём, я

познакомлю тебя с Маратом.

Марат

представляется, пожимает ему руку, но я чувствую напряжение между ними. Не

знаю, что папа думает про Марата, но старательно делает вид, что они незнакомы.

И Марат ему подыгрывает: кивает, говорит что‑то вежливое, держит спину прямо,