язвлю, буравя его взглядом. — А Марат ни разу о вас не упоминал. Странно,

правда?

— Чертовски

странно, — радостно соглашается со мной. — Особенно тот факт, что я про тебя

тоже не слышал. Хотя не виделся с братишкой всего две недели.

Я просто пожимаю

плечами — сказать мне нечего. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Он делает большой

глоток кофе, ставит кружку на стол — звон фарфора о столешницу звучит резко,

почти угрожающе, а вот голос вполне себе добродушный.

— И когда же

состоится это замечательное событие? — ловит удивление на моём лице. — Ваша

свадьба. Дату регистрации уже назначили?

Моя рука, потянувшаяся

за порожком, вздрагивает, и триумф появляется в его глазах.

— Нет… Мы не… —

начинаю мямлить, и уверенный мужской голос за спиной перебивает меня:

— Не переживай,

братишка. Как назначим свадьбу, обязательно тебя позовём.

Марат разглядывает

брата холодным взглядом, тот в ответ усмехается. Эти гляделки длятся недолго,

буквально пару секунд, но мир вокруг словно застывает. Воздух становится

густым, тяжёлым — дышать трудно, будто в нём растворился весь кислород.

Напряжение между мужчинами звенит, как натянутая струна.

Марат первый

отводит взгляд, подходит ко мне, целует в щёку — прикосновение губ короткое, но

тёплое. Он ставит на стол бумажные пакеты с едой и стаканчик с кофе. Аромат

свежей выпечки и крепкого экспрессо смешивается в воздухе.

— Завтрак, как ты

любишь, малыш, — с нежностью шепчет он, приобнимая за талию.

Щёки пылают от

смущения, а сердце птицей бьётся в груди. Его рука скользит по телу, ложится на

животик — собственнический жест, показывающий, что я не просто девушка, а его

девушка.

Его холодные

внимательные глаза ждут моих действий. Руки ласковые, голос нежный, а глаза

стальные. Это просто спектакль! Горечь разливается во рту, обида сжимает грудь.

Я почти поверила.

— Зачем пришёл? —

не дождавшись моей реакции, Марат переключается на брата, который внимательно

изучает нас.

— Ты две недели не

берёшь трубку. Я же должен убедиться, что ты ещё не сдох, — злые слова, резкие,

жестокие.

Вздрагиваю,

услышав их, и баба Клава тоже вздрагивает. С ужасом смотрит на мужчину. А вот

Марат только улыбается в ответ.

— У, режим папочки

включил, — насмехается он — со мной всё нормально, как видишь.

Александр бросает

взгляд на меня, затем машет на дверь.

— Ну, пойдём…

покурим — голос Марата становится серьезным, он легонько касается моего плеча,

показывая что все под контролем и выходит с кухни.

Александр

благодарит Клавдию Михайловну за кофе и бросив на меня еще один оценивающий

взгляд выходит вслед за Маратом.

Не поднимая глаз,

верчу в руках стаканчик с кофе. Противоречивые чувства раздирают душу. С одной

стороны, ничего не поменялось — Марат всё так же играет свою роль. А с другой…

Как же обидно, что ничего не поменялось! Я доверилась ему, позволила то, что

другим не позволяла, а он это не только не оценил, но и сделал вид, что ничего

между нами не произошло.

— Не волнуйся,

Златочка, — слышу голос бабы Клавы. — Александр хороший. Строгий, правда, но

оно и понятно: он сам Марата воспитывал. Их родители рано умерли. Сама

понимаешь, какого это — остаться в шестнадцать лет с младшим братом на руках.

Ужас какой! Может, именно поэтому Марату так сложно

довериться людям?

Я так и осталась

ждать Марата на кухне, сделала вид, что завтракаю. Клавдия Михайловна всё

поняла и оставила меня одну.

Марат вернулся

только через час. Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела, на душе

стало чуть теплее и спокойнее. Он скользнул по мне взглядом, полным досады и

какого‑то странного сожаления.

— Мне нужно будет

уехать на пару дней, — в голосе скользило равнодушие. — Будешь жить здесь. В

город не езди, постарайся поменьше выходить из дома, чтобы не натолкнуться на

всяких разных знакомых. В двух кварталах отсюда есть магазин, там можно купить

продукты. Возьми денег.

Он аккуратно

положил передо мной несколько пятитысячных купюр. Не швырнул, как сделал это

его брат, а именно положил — бережно, словно боясь, что я откажусь.

— Злата, — его

руки легли на мои плечи, а голос стал глухой и тихий. — Если что‑то пойдёт не

так, через две недели ты сможешь уйти.

Он достал из

кармана маленькую бумажку с номером телефона и положил её передо мной.

— Это телефон

моего друга, — продолжает Марат, и его голос звучит так близко, что я чувствую

тепло его дыхания на своей коже. — Если я не вернусь, позвонишь ему и

расскажешь про родителей. Он отвезёт тебя домой.

Последние слова он

произносит прямо на ухо — тихо, почти шёпотом, но они ударяют, как гром среди

ясного неба, отдаваясь тупой болью где‑то в груди.

Если я не

вернусь…

— Не уезжай, — слезы

наворачиваются на глазах и в горле стоит ком. — Пожалуйста, не оставляй меня.

Страх проникает

под кожу, сковывает мышцы, мешает дышать.

Марат замирает. На

мгновение его лицо теряет привычную маску холодности — в глазах мелькает что‑то

уязвимое, почти детское.

— Прости, так

нужно, — тихо отвечает он.

Киваю, хотя внутри

всё кричит: «Не уезжай!» Но я молчу. Вместо этого разворачиваюсь и прижимаюсь к

нему, утыкаюсь носом в плечо. Ткань его куртки пахнет табаком, металлом и

чем‑то неуловимо мужским — запахом, который я уже начала узнавать.

— Не делай

глупостей и все будет хорошо. Здесь ты в безопасности

Он разворачивается

и уходит, так и не поняв, что я волнуюсь за него, а не за себя.

Глава 32. Информация

Весь день я не

отходила от бабы Клавы. Она чувствовала моё состояние — не задавала вопросов,

не говорила громких обещаний. Мы опять сидели на кухне, только в этот раз я

помогала ей лепить вареники с вишней и творогом.

За окном медленно

темнело, наползали грозовые тучи. В воздухе запахло влажной землёй и

приближающейся грозой. Тревога проникала под кожу всё сильнее, и вареники

получались всё кривее.

— Чёрт! —

выругалась я, когда вишня вылезла из теста у очередного моего кулинарного

произведения. Пальцы липнут к муке, а упрямая ягода скатывается на доску. Всё

идёт не так.

— Не нужно так

нервничать, Златочка, — как бы невзначай сказала баба Клава, ловко защипывая

край вареника. — Александр никогда не подвергнет Маратика опасности.

— Почему вы в этом

так уверены? — рискнула спросить я. Этот Александр мне совсем не понравился.

Чем‑то напомнил моего бывшего работодателя. Тот же властный тон, тот же оценивающий

взгляд, будто ты — всего лишь марионетка в его игре.

— Поверь моему

опыту, детка, — баба Клава поднимает на меня глаза, и в них читается такая

глубокая мудрость, будто она видела всё на свете. — Они семья. Это сразу видно.

Даже когда ругаются.

— Клавдия

Михайловна, а вы хорошо этого Александра знаете? Мне показалось, Марат ему не

обрадовался.

Баба Клава

вздыхает, откладывает недолепленный вареник, вытирает руки о фартук.

— Саша приезжал

всего два раза. Марат тогда много пил. Возможно, их сложные отношения связаны с

этим.

— Из‑за ранения,

да? Я видела шрамы, — осторожно говорю я.

— Да, Златочка. Он

ведь не умеет жить по‑другому, с четырнадцати лет в армии. Сначала кадетское

училище, потом институт. Ему‑то всего тридцать два, а он уже… — она замолкает,

подбирает слова. — Уже такой уставший внутри. И никому не нужен, кроме брата.