подальше? — шипит он и резко замолкает, услышав скрип открывающейся двери.

Лита заносит

поднос, и помещение будто преображается. В воздухе разливается аромат трав,

ванили и ягод, тёплый, обволакивающий, почти уютный, и на душе сразу

становится светлее, будто вернулся в детство.

— Я решила

принести чай сюда. Угощайтесь, — она ставит поднос на журнальный столик. Андрей

хмурится, стискивая зубы, а я киваю с глупой улыбкой на лице. — Не знаю, куда

дедушка запропастился, но он вам поможет. Я точно знаю.

— Поможет? —

удивляюсь, разглядывая её. Большие красивые ярко‑синие глаза, длинные чёрные

волосы, заплетённые в толстую косу, бледная кожа и утончённая фигура. Она

похожа на недоступную принцессу из сказки, ту, которую нельзя трогать, но

хочется смотреть вечно. Понятно, почему Стас на неё запал.

— Конечно, —

ангельский голосок звенит как колокольчик. — Вы ведь за помощью пришли? Мне…

Девушка переводит

взгляд на дверь, с теплом и заботой смотрит на Монарха.

— Дедушка, —

она берёт старика за руку, и в этом жесте столько нежности, что даже воздух в

комнате становится мягче. — Я принесла твоим гостям чай. Ты ведь поможешь

Марату, правда? Ему очень нужна твоя помощь, я по глазам вижу.

— Конечно,

милая, конечно, — отвечает Монарх, внимательно разглядывая меня. Его взгляд,

тяжёлый и цепкий, будто читает каждую мысль в моей голове. — Принесёшь мне тоже

чаю?

Она кивает и

исчезает за дверью, оставив после себя лёгкий шлейф цветочного аромата.

Олег располагается

у окна, скрестив руки на груди, Андрей остаётся стоять у входа, будто готов в

любой момент сбежать. А старик садится за свой стол. Холодный, сосредоточенный

взгляд, плотно сжатые губы, ручка в руках постукивает по столешнице в размеренном,

почти гипнотическом ритме.

Наступившая тишина

давит, густеет, становится почти осязаемой. Никто не решается произнести ни

слова. Наконец хозяин кабинета усмехается и качает головой:

— Ну, говори

свою просьбу. Так и быть, исполню, раз уж ты понравился моей внучке.

— Сохраните

Католику жизнь, — произношу, бросив короткий взгляд на Олега. В груди

сжимается, руки потеют, но взгляд остается спокойным.

— О, как! —

удивляется Монарх. — И зачем тебе этот предатель?

— А я сейчас

объясню, Тамир Маратович, — влезает в разговор Дикий, и я мысленно выдыхаю,

чувствуя, как груз сваливается с плеч — Дело в том, что Марат встречается со

Златой.

Он подходит ближе

к столу, и воздух будто накаляется. В каждом его

движении — сдержанная ярость, готовая в любой момент вырваться

наружу.

— С той самой

Златой, которую вы подослали за мной шпионить. С дочкой Анатолия и вашего

замечательного повара, пропавшей пару недель назад. С той, которую ваш верный

водитель искал, а не найдя и не получив от вас помощи, переметнулся к вашим

врагам, — грозный голос Олега становится всё тише и опаснее, и от этой тишины

по спине бегут мурашки. — Только потому, что Карим обещал найти его девочку. В

отличие от вас. Хотя вы прекрасно знали, где она, но ничего не сделали, чтобы

успокоить встревоженных родителей.

Монарх молчит,

молча выдерживает взгляд разъярённого Олега, а затем хитро улыбается.

— Ну полно

тебе, Олег. Каюсь, было дело. Но ведь все наши разногласия теперь в прошлом.

Старик стучит

ручкой по столу, поднимает на меня взгляд, и холодок бежит по спине, пробираясь

под кожу.

— Хорошо.

Привезёшь девочку к выходным. Придумай достойную легенду, например, в больнице

лежала без сознания, не могла связаться с родными. Жизнь я им сохраню, но

работать… — он качает головой — Дам две недели, а потом пусть убираются оба. Всё,

иди.

Монарх

отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Обводит кабинет глазами и

приказывает:

— Все идите, устал

я.

Мы выходим из

кабинета, оставив старика одного. Олег ведёт меня к машине, Андрюха остаётся на

крыльце, вглядываясь в темноту, будто там прячется ещё какая‑то угроза.

Холодный ночной воздух развивает волосы, и адреналин последних часов постепенно

растворяется в крови, принося с собой усталость и лёгкую

апатию — будто тело наконец‑то понимает, что опасность миновала, и

теперь ему можно расслабиться.

— Может,

останешься переночевать? — спрашивает Олег, разглядывая меня с той особой

внимательностью, которая бывает только у старых друзей. — Комнат дохрена. К

тому же я теперь здесь как бы за главного. Монарх объявил меня своим

преемником, прикинь?

— Нет, поеду

я. Злата ждёт, — отказываюсь, садясь за руль. Руки чуть дрожат, и я сжимаю их

крепче, чтобы скрыть эту слабость. Вроде всё закончилось, но меня мучает один

вопрос. — Это ты подговорил внучку Монарха мне помочь? Она ведь не просто так

нам чай принесла, специально деда выжидала, да?

— Литу? —

переспрашивает Олег и усмехается. — Лита она такая: если есть пирог, нужно всем

предложить чай. А если у тебя грустные глаза, значит, тебе нужна помощь. Я

просто намекнул, что где‑то по коридорам ходит мой безответно влюблённый друг,

и пазл в её голове сложился сам.

Я киваю, пытаясь

уложить в голове всё произошедшее. Ночь обнимает машину, фары выхватывают из

темноты узкую просёлочную дорогу, деревья на обочине, их чёрные силуэты будто

тянутся ко мне, обещая, что самое страшное уже позади.

Пару часов и

я подъезжаю к дому. Первые лучи солнца скользят по подоконнику, золотят край её

окна, и тепло разливается в душе, разгоняя остатки ночного холода. Срываю цветы

с клумбы возле дома.

Баба Клава меня убьет

Через ступеньку лечу к Злате. Дверь в комнату

закрыта, и я тихо открываю её своим ключом. На секунду замираю, прислушиваясь,

будто надеясь услышать её дыхание, шорох одеяла, тихий смех. Распахиваю дверь.

Пусто.

В комнате

идеальный порядок: кровать заправлена, вещи исчезли, на полке ни одной забытой

заколки, ни одного намёка на то, что здесь кто‑то жил. Пахнет только тишиной, такой

густой, что она давит на грудь. Словно её присутствие в моей жизни было всего

лишь сладостным сном, который растаял с рассветом.

Глава 43. Вернись ко мне

Марат ушёл, и мне

вдруг стало так одиноко, словно я одна в этом мире. Я слышала, как ревёт мотор,

и машина увозит моего любимого туда, откуда он может уже не вернуться.

Звук становился

всё тише, растворялся в шуме города, а я всё стояла у окна, вцепившись пальцами

в подоконник так, что побелели костяшки. Хотелось броситься следом, кричать,

умолять не уезжать, но я знала: если сейчас сорвусь, он остановится, и тогда

родители…

Дикий не шутил. Я

видела это в его равнодушных глазах — он умел делать боль незаметной,

прятать её за усмешкой, за небрежным жестом. И от этого было страшнее всего.

Кухня вокруг

казалась чужой. Извёстка на полу, старое бельё, прикрывающее мебель, гора

посуды в раковине — всё выглядело нелепым, каким‑то игрушечным на

фоне того, что только что ворвалось в нашу жизнь.

Я вернулась в

комнату и огляделась: мой не распакованный чемодан, беспечно брошенные вещи,

будто я не хозяйка, а гость в этом доме.

«Я хочу быть с

ним», — осознание этого ударило, словно молния в ясный день.

Неважно где:

старая общага, казарма или бесконечные полевые походы. Я просто хочу быть рядом

с тем, кого люблю.

Закрыв глаза,

глубоко вздохнула: всё в этой комнате напоминало о нём, даже воздух с примесью

табака и древесной туалетной воды. Затем открыла шкаф и повесила свою одежду