покрывало. Спицы быстро перемещаются в её руках, создавая из толстых нитей

широкое полотно с причудливым узором — то ли цветы, то ли звёзды, то ли просто

причудливые завитки.

Я застыл в дверях,

наблюдая за её работой и не решаясь войти. Ритмичное постукивание спиц

успокаивает. На экране без звука мелькают кадры чёрно‑белого военного фильма.

Но баба Клава не смотрит — её взгляд устремлён куда‑то внутрь себя, а пальцы

механически перебирают нити.

— Заходи, сынок, —

тепло произносит она, заметив меня. — Нечего в дверях стоять.

— Я пепельницу

вашу принёс, — протягиваю хрустальный предмет. — Злата её отмыла. Она,

наверное, ценная.

Женщина бросает

взгляд, кивает на шкаф:

— А я её искала. В

шкаф поставь.

— Это матушкина,

настоящий хрусталь, — тихо добавляет она.

Но я уже не

слушаю. Собственная фотография приковывает взгляд: я и Лёха в день присяги.

Кажется, будто пролетела вся жизнь. В горле ком — столько воспоминаний,

радостных и не очень. Но все такие яркие, живые.

— Она хорошая

девушка, — слышу за спиной тёплый голос. — Твоя Злата. Может, стоит рассказать

ей правду?

— Какую?

— Всю, — спокойно

отвечает баба Клава. — Расскажи ей всё, что на душе. Она поймёт.

Замираю, обдумывая

её слова. Внутри идёт борьба: страх открыться — и странное, робкое желание

довериться.

Киваю, желаю

спокойной ночи и возвращаюсь к себе.

На улице гремит

гроза, молния озаряет кровать со спящей Златой. Прекрасная, как божество.

Одеяло сползло на пол, кружевная комбинация практически ничего не скрывает. Но

сейчас это не возбуждает — завораживает.

Поворачивает

голову во сне на стук двери, потягивается, но не просыпается. Валик из

покрывала делит кровать на две части, словно она пытается оградиться от меня.

К чёрту дистанцию.

Скидываю преграду

на пол, притягиваю девчонку к себе спиной, закрываюсь носом в волосы и засыпаю.

Первый раз за последний год мне не снятся кошмары.

— Эй, хватит меня

лапать! — врывается в сознание её испуганный голос.

— Я сплю, —

бормочу, медленно просыпаясь. Одна моя рука лежит на её бедре, вторая накрыла

грудь. Ткань ночной рубашки такая тонкая, что чувствую каждый изгиб её тела,

тепло кожи, лёгкую дрожь. И от этого внутри всё переворачивается.

— Если ты спишь,

почему в меня упирается твоя штука? — сипло спрашивает девочка, пытаясь вырваться

из захвата. Трётся пятой точкой о пах, распаляя ещё сильнее.

Кровь бежит по

венам, разгоняя остатки сна, возбуждение нарастает. Прижимаю её сильнее, прикусываю кожу за ухом,

облизываю раковину.

Злата ахает,

дрожит сильнее.

— Ты обещал, —

тихий дрожащий голос, и такой же тихий стон, стоило легонько прикоснуться

губами к шее.

Переворачиваю её

на спину, нависаю сверху и впиваюсь в сладкие губы поцелуем.

Злата замирает на

мгновение — я чувствую, как напряжено её тело, как участилось дыхание. Но она не

отталкивает меня окончательно. Только тихо всхлипывает в поцелуй, и этот звук

пронзает меня насквозь — будто разом обнажились все нервы.

К чёрту всё!

Глава 29. Поцелуй

Он целует — дико,

страстно, без остатка. Губы жадно впиваются в мои, язык захватывает рот, руки блуждают

по телу.

Я замираю на

мгновение — тело сковывает смесь страха и чего‑то ещё, незнакомого,

будоражащего кровь. Сердце колотится где‑то в горле, дыхание сбивается. Я

пытаюсь оттолкнуть его, но Марат перехватывает мои руки, заводит за голову и

продолжает целовать. Его страстные губы заставляют забыться — реальность

размывается, остаётся только жар его тела, биение его сердца рядом с моим.

Мурашки бегут по спине, разливаясь теплом до самых кончиков пальцев.

Тихий всхлип

желания на задворках сознания. Мой собственный.

Нужно

остановиться… но почему я не могу? Почему не хочу?

Дыхание Марата

горячее, прерывистое — оно смешивается с моим, заполняет лёгкие, вытесняет все

мысли. Его губы скользят к моей шее — лёгкие, обжигающие прикосновения, от

которых по коже рассыпаются искры. Я невольно выгибаюсь навстречу, вопреки всем

внутренним запретам. Рука забирается под комбинацию, скользит по обнажённой

коже, вызывая дрожь. Горячие пальцы обжигают, жадно ощупывают бёдра. Кожа

горит, медленно плавится от его прикосновений, низ живота сладко тянет. Рука

проникает в трусики, ложится на лобок.

— Марат… — шепчу

я, и голос дрожит, срывается. — Пожалуйста…

Он на секунду

замирает, но не отстраняется. Его лоб прижимается к моему, дыхание щекочет

губы. Я чувствую, как он борется с собой — мышцы напряжены, дыхание тяжёлое,

пальцы всё ещё крепко держат мои запястья.

— Ты сводишь меня

с ума – хрипло шепчет Марат, отпуская руки

Его пальцы

осторожно скользят по моим рукам — от запястий к плечам, потом к шее. Прикосновения

уже не жадные. Большой палец мягко проводит по скуле, очерчивает линию челюсти,

касается губ.

— Боишься? — Волна

жара проходит по телу.

Чёрт! Как он

понял?

— Не бойся, Кукла,

я помню своё обещание

Я поднимаю взгляд

и встречаюсь с его глазами — тёмными, полыхающими. В них больше нет слепой

страсти. Той, в которой хочется утонуть. Там более сильное желание, глубокое.

Не просто взять, а понять, почувствовать меня.

— Я не помню… Нас…

— признание даётся с трудом, слова почти не слышны, тонут в прерывистом

дыхании.

— Я знаю. Просто

доверься мне, Злата, — в голосе столько нежности, что сердце замирает в груди.

— Просто будь со мной.

Пальцы скользят от

подбородка до груди, вслед за ними — поцелуи. Лёгкие, невесомые, заставляющие

трепетать. Бросает в дрожь, сердце стучит так быстро, что готово выпрыгнуть из

груди. Каждая клеточка тела оживает под его прикосновениями, с радостью

отвечает ему.

— Чувствуй, —

шепчет между поцелуями. — Отпусти себя, поверь мне.

Жар рук проникает

через кружевную ткань. Пальцы ласкают грудь, соски напрягаются, отзываются на

его прикосновения. Между ног разливается тепло, зарождается предательская

пульсация — волна за волной, всё сильнее, неумолимее. Дыхание сбивается,

становится рваным, прерывистым.

Марат цепляет трусики,

стягивает их, оставляя меня в одной полупрозрачной комбинации. Ткань липнет к

коже, подчёркивает каждый изгиб — я чувствую себя обнажённой, уязвимой до

предела.

Меня окунает в

кипяток, затем в холод, будто я провалилась в сугроб. Ведь он смотрит не на

меня, а разглядывает трусы, влажные от моей смазки. Стыд обжигает изнутри,

подступает к горлу ком. Хочется сжаться, закрыться, исчезнуть.

Резко

зажмуриваюсь, прячу лицо в ладошках. В ушах стучит кровь. И тут я слышу его

хриплый возбуждённый смех.

— Глупышка – в

голосе ни капли насмешки, только теплота, от которой щемит в груди. Мужские

пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Медленно, томно. Его жаркий взгляд

будоражит фантазию. Он прослеживает свои пальцы, задерживает взгляд на

возбуждённых складочках, алых и мокрых от желания. Легко по краю касается

лепестков, находит бугорок и давит. Мягко кружит, словно бабочка крылышками

порхает.

Прикосновения

почти невесомые, но прошибает молнией, снова и снова. Напряжение нарастает,

распространяется по всему телу, пульсация усиливается. Кусаю губы, стараясь

заглушить стоны. Он целует, и я отвечаю, так жадно, словно пью из колодца

посреди пустыни. Сердце громко стучит в висках, в голове вата. Мыслей больше