— Как я понимаю,

комната Алёши — это та, где мы живём?

— Да. Алексей — её

сын. Мы служили вместе. Когда у меня появились проблемы, баба Клава пустила

пожить. И я ей за это очень благодарен.

— Проблемы из‑за

ранения?

— Можно и так

сказать, — усмехается он, совсем невесело.

— Может,

расскажешь?

Он делает затяжку,

выпуская дым в форточку.

— Мы с тобой

соседи в поезде, помнишь? — в голосе проскальзывает раздражение. — Нам

необязательно делиться секретами.

Стук оконной рамы,

его тяжёлые шаги, короткий приказ навести порядок — и тишина. Звенящая, мёртвая,

словно я осталась одна на всём белом свете.

Полчаса ушло на

уборку кухни, ещё час, чтобы собраться с силами и вернуться в комнату. Я

ожидала, что Марат будет спать, но он сидел за компьютером и разглядывал

какие‑то таблицы.

— Что это? —

спросила, заглянув через плечо.

— Неважно, — сухо

бросил он, закрывая страницу. Но я всё равно успела прочесть название сайта:

«Фондовая биржа».

— Ты реально в

этом шаришь?

— Ложись спать,

Злата, — устало вздохнул Марат, указывая на кровать.

— Почему ты всегда

уходишь от ответа? — вспылила я. — Это ведь обычный вопрос. Простое

любопытство!

— Именно! Совсем

не нужная тебе эта информация. Так зачем же мне отвечать? Ведь, по сути, тебя

это не интересует.

— Потому что хочу

о тебе хоть что‑то знать! — повышаю голос. — Я хочу знать, почему ты ушёл с

работы, хочу знать, почему ты развёлся с женой. Зачем я тебе, в конце концов! Я

не могу быть с человеком, которому не доверяю! И спать с ним я тоже не могу!

В его глазах

вспыхивает огонь, появляются желваки на скулах, пальцы на правой руке медленно

сжимаются в кулак, а голос становится опасным.

— Значит, ты

хочешь знать… — он подходит ближе, и воздух сгущается. Страшно.

Марат медленно

стягивает футболку и тихо, сквозь зубы, рычит:

— Меня не уволили,

меня комиссовали по состоянию здоровья. И поверь, ты ничего не хочешь знать о

моей работе. НИЧЕГО

— А если хочу? —

тоже перехожу на шёпот.

— Смотри не

пожалей об этом, — Марат усмехается, холодно, злобно с каким-то мстительным

торжеством, словно зная мою реакцию.

Сглатываю, делаю

шаг назад. Его глаза прожигают, заставляют отступить, усомниться в своём

решении. Затем он неторопливо поворачивается ко мне спиной.

Громко ахаю, зажав

руками рот. Вся его спина исполосована шрамами разной длины и формы с неровными

краями, словно следы от чего‑то острого.

— Довольна? — его

стальной голос разрезает воздух — Или хочешь ещё что увидеть?

Глава 28. Не по плану

МАРАТ

Брезгливость — вот

что я вижу в глазах женщин, когда они разглядывают мою спину. Это больно —

словно ножом по свежей ране.

Оказывается,

жалость ещё больнее.

В её глазах —

страх и жалость, и такая же боль, как у меня. Кажется, что ей физически больно

от того, что она видит. Губы трясутся, на глазах наворачиваются слёзы. Она

зажимает рот двумя руками и неотрывно смотрит, будто пытается осознать, какого

это.

Минуту, две,

вечность. Время будто застыло, превратилось в тягучую смолу.

Шок в глазах

сменяется странной решительностью. Злата делает ко мне шаг, ещё один и осторожно

касается нежными тонкими пальчиками моей спины.

Вздрагиваю от

неожиданности.

Сука!

Она первая, кто

решился прикоснуться к моим шрамам.

— Прости, —

девочка резко отдёргивает руку. — Больно?

В голосе —

искреннее сочувствие. Нет наигранных слов о том, что шрамы украшают, нет

непрошеных советов убрать их лазером. Только чистое, неподдельное участие.

— Нет, — хрипло

отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Просто неожиданно.

Злата не касается,

но я чувствую, как близко она стоит, как её рука нерешительно зависает в

миллиметре от шрама. Чувствую нежный цветочный запах её кожи, тепло тела.

— Трогай, если

хочешь, — равнодушие показное, наигранное. На самом деле сердце колотится так,

что готово выпрыгнуть из груди.

Её пальцы медленно

скользят, оставляя жжение — но не от прикосновения, а от осознания: кто‑то добровольно

касается того, что все стараются не замечать.

— Знаешь, это… — я

чувствую, как она с трудом подбирает слова. — Ну, не так страшно. В смысле,

ведь могло быть хуже — например, оторвать что‑нибудь ценное.

— Что? —

поворачиваюсь, несильно, вполоборота, только чтобы заглянуть в глаза.

И девочка

заливается краской. Лицо, шея, уши, даже кожа головы — всё пылает. Она

возмущённо открывает рот, касается пылающих щёк.

— Я не об этом,

извращенец! — сипло выдаёт, встретившись со мной взглядом.

Сейчас проще

перевести всё в шутку, чем возвращаться к разговору о шрамах. Что я и делаю.

— А что у меня

ценное? — теперь разворачиваюсь полностью. Злата стоит так близко, почти

вплотную. Её сочные губы — в паре сантиметров от моих. Она облизывает их на

автомате, вызывая дикое, почти необузданное желание поцеловать. Кровь закипает,

в висках стучит.

— Ну… руки там,

ноги…

— Или хер? — даже

не скрываю веселье в голосе, наблюдая, как девочка тонет в волне смущения.

Отходит от меня как можно дальше, прячет взгляд, нервно поправляет волосы.

Молчит.

— С ним всё в

порядке. Хочешь покажу? — последняя фраза явно лишняя, но как же круто выводить

её на эмоции. Видеть, как меняется выражение лица, как дыхание становится чаще.

— Ты обещал не

приставать! — взвизгивает, отходя в угол.

— Я обещал не

трахать, про остальное разговора не было — В глазах Златы мелькает страх.

Непонятная реакция, совсем не та, что мне нужна.

Всё пошло не по

плану. Даже не могу понять, в какой момент.

Как так

получилось, что высокомерная фифа с удовольствием поедает бургер, мастерски

водит «шестёрку», прислушивается к советам старушки, сама делает уборку и

готовит?

Чёрт, она реально

вкусно готовит. Никогда не ел такого вкусного борща.

А уборка? Своими

руками вылизала всю комнату: окна помыла, по углам горы мусора вымела, пыль на

шкафу — и ту нашла. И делала это с какой‑то тихой радостью, будто ей

действительно нравилось создавать уют.

Бросаю взгляд на

постель: новое хрустящее бельё притягивает взгляд. Оно буквально светится своей

белизной под светом луны. Пыльные шторы я снял, и сейчас комнату освещает

полная яркая луна. Причудливые тени на стенах танцуют диковинный танец.

Злата стоит у

окна. Лунный свет играет в волосах, блеск испуганных глаз притягивает, кожа

искрится, как у фарфоровой куклы — хрупкой и недоступной. В груди сжимается странное,

незнакомое чувство. Не просто желание. Что‑то глубже.

— Так, всё. Спать

ложись, — я больше не смотрю на неё. Выхожу из комнаты, иду на кухню покурить.

Я спокойно курю в

спальне — сигаретный дым никогда не смущал. В окопе как‑то не до таких мелочей.

Но раз Злате это важно…

Кухня тоже блестит

идеальной чистотой. За то время, что я здесь прожил, она никогда ещё не была

такой чистой. Злата вымыла всё, что нашла, даже пепельницу. Курить резко

расхотелось.

Антикварный

хрусталь, переливающийся гранями, как бриллиант, в свете луны. Рука не

поднимается испачкать такую красоту.

Повертев

пепельницу пару минут в руках, иду к Клавдии Михайловне. Несмотря на поздний

час, она ещё не спит. Сидя перед включённым телевизором, старушка вяжет