руле. — Но она всё равно не может ничего изменить. Она пенсионер, Злата, у неё

пенсия пятнадцать тысяч рублей, её единственный сын… — он замолкает на

полуслове, отводит взгляд в сторону окна. В его глазах мелькает что‑то тёмное,

почти болезненное.

Пауза

затягивается. Я чувствую, как воздух в салоне становится гуще, тяжелее. Марат

резко переводит тему:

— Так, если тема

ремонта закрыта, поехали в продуктовый.

— Ты недоговорил,

Марат, — настаиваю я, наклоняясь чуть вперёд.

— Кроме тебя, этот

ремонт никому не нужен, — его голос звучит жёстко, почти резко. — В этой

квартире живёт семья гастарбайтеров, спившийся интеллигент и старушка.

— Там ещё мы

живём, — я стараюсь говорить спокойно, но внутри всё кипит. — Давай сделаем

ремонт хотя бы в твоей комнате.

— Это не моя

комната, Злата, — он резко поворачивает голову, смотрит прямо на меня. В его

взгляде — сталь. — Я снимаю её у Клавдии Михайловны. И без её разрешения я

ничего делать не буду. Разговор окончен.

Мы проезжаем мимо

строительного магазина. Я бросаю взгляд на витрину с яркими рулонами обоев,

банками краски, и сердце сжимается от досады. А потом мы заезжаем в

супермаркет. Марат злой, напряжённый, его буквально искрит, как сломанную

розетку. Я чувствую это кожей — напряжение витает в воздухе, словно

электрический разряд.

Уже на кассе

замечаю мешок конфет и две бутылки водки.

— Это для

Петровича, — спокойно отвечает он, поймав мой удивлённый взгляд.

Сомнения грызут

внутри, как червь яблоко. Я всё ещё помню, как утром он принёс бутылку водки. И

сейчас ещё две. Слова бабы Клавы не выходят из головы

Запах супермаркета

— смесь ароматов свежих овощей, выпечки и чего‑то химического от чистящих

средств — вдруг кажется мне удушающим. Я смотрю на Марата, на его напряжённый

профиль, на то, как он сжимает ручку тележки, и понимаю: что‑то здесь не так.

Похоже, у Марата действительно проблемы с алкоголем

Пока он

расплачивается, я прохожу вперёд и собираю покупки по пакетам. Стеклянные

бутылки обжигают пальцы, банка со шпротами, кусок сала, плавленые сырки. Этот

набор я помню из детства — те тёмные времена, когда папа выпивал каждый вечер,

пока сидел без работы.

Марат подходит ко

мне, кладёт руку на плечо. Его прикосновение тёплое, но я вздрагиваю.

— Всё в порядке? —

спрашивает он хмурясь.

Я поднимаю на него

глаза. Хочу что‑то сказать, но слова застревают в горле. Вместо этого киваю и

выдавливаю:

— Да, всё

нормально. Поехали домой.

Он смотрит на меня

ещё секунду, потом кивает в ответ. Мы идём к машине, но напряжение между нами

не рассеивается — оно идёт следом, как тень. В полном молчании мы доезжаем до

дома.

— Ну что, готова?

— К чему?

— Знакомиться с

соседями – весело сообщает, вытаскивая сумки – ты ведь не собиралась прятаться

от них вечно? Учти, сегодня от посиделок ты уже не отвертишься.

Тревога проникает

под кожу. Посиделки, алкоголь, пьяный Марат…

Мамочки, а вдруг он опять напьётся?

Глава 27. Соседи

Дети бегают,

Клавдия Михайловна учит нас с Лией делать пельмени, рассказывает, как опару

ставить, чтобы лучше поднялось тесто, какое мясо для фарша выбрать и сколько

лука положить для сочности. Марат жарко спорит с Рустамом и Петровичем про

политику — голоса звучат громко, но беззлобно, в них слышится привычное

дружеское соперничество.

Всё так

естественно, по‑настоящему, словно я уже год живу с ними, а не приехала только

вчера. Где‑то на заднем плане тихо играет радио — старая песня, которую никто

не слушает.

Марат был прав:

они милые люди, и я им, кажется, понравилась. Насчёт денег он тоже был прав —

одного взгляда достаточно, чтобы это понять: ношенная, явно переданная одежда

детей, неухоженный вид Эли, дырявые грязные носки Петровича. Ремонт здесь не

делали не потому, что лень, а потому что не на что. Я должна им помочь. Сделать

хоть что‑то полезное за те две недели, что я буду с ними.

— Дорогие соседи,

— я даже встала, и все повернулись ко мне. Разговор стих — Мы с Маратом решили

сделать ремонт. В таких условиях жить невозможно! Известь осыпается, краска вон

кусками отходит, про замки вообще молчу!

Мои слова

встретила звенящая тишина. Даже дети бегать перестали, будто почувствовали

напряжение родителей. Люди застыли в тех позах, в которых находились: Петрович

замер с поднятым стаканом в руке, баба Клава — с вилкой, тянущейся за солёным

огурцом, Марат — с полным ртом. Пять пар глаз, не моргая, уставились на меня.

— Если вы не

против, — тише добавляю, не встретив поддержки.

— Мы решили? —

проглотив еду и прочистив горло, переспросил Марат.

— Да. Ты сказал,

надо согласовать, — я обвела взглядом присутствующих. — Так что раз мы все собрались,

предлагаю обсудить вопрос ремонта.

— Я скидываться не

буду, — мгновенно заявляет Петрович и чему‑то своему посмеивается. — Но могу

подержать лестницу.

— В смысле помочь

с ремонтом? — не понимаю, что его так развеселило.

— Не, это как в

анекдоте, — мужчина подмигивает друзьям. — Вызвала как‑то путана электрика,

надела самый короткий халатик, а бельё забыла…

— Завязывай, —

холодно обрывает его Марат, прожигая взглядом. Воздух мгновенно накаляется,

становится густым и тяжёлым. Эля, бросив короткий взгляд на мужа, уводит детей

спать. Петрович, покряхтев, решил выйти на улицу покурить.

— Нам тоже не

резон, — отвечает Рустам, провожая жену взглядом. — Новую квартиру обещали

выдать в конце года. По какой‑то социальной программе. Я ведь гражданство

получил.

Марат смотрит

фирменным взглядом типа «я тебе говорил».

— Ну что,

довольна? — шипит он мне тихо на ухо.

На кухне остались

мы втроём: я, Марат и Клавдия Михайловна. Она неотрывно смотрит в окно, будто

ждёт чего‑то. Вздыхает очень тихо, горестно. В глазах мелькает боль утраты,

глубокая, старая, как будто она видит не двор за окном, а что‑то своё, далёкое.

— Пойду прилягу, —

устало скрипит голос старушки. — Приберись здесь, пожалуйста.

Киваю, ведь

просьба явно звучит в мой адрес. Уже в проходе она оборачивается, оглядывает

кухню, задерживая взгляд на облезлом окне.

— Ты права, Злата,

ремонт не помешает, — её рука касается крашеной стены. — Только Алёшину комнату

не трогайте. Он не любит перемены.

Тишина давит.

Слышно, как стучат стрелки часов, висящих на стене, как Марат отодвигает стул,

как скрипит форточка, пропуская прохладный вечерний воздух. Запах его табака

наполняет кухню, смешивается с запахами оставшейся еды и алкоголя, создавая

странный, но почему‑то уютный коктейль.

Марат сосредоточенно

курит, не оборачиваясь на меня. Чувство вины проникает в душу: пять минут назад

здесь было шумно и весело, а я всё испортила одним вопросом.

Подхожу со спины и

кладу руку на плечо, слегка приподнявшись на носочки. Сейчас, когда я без

каблуков, он мне по грудь. Мне кажется, я такая маленькая по сравнению с ним. Я

в принципе не очень высокая, но рядом с крупным мужчиной чувствую себя

Дюймовочкой.

— Прости, — говорю

тихо.

Он не

оборачивается, только накрывает мою руку своей. Тепло его близости успокаивает.

— Марат, я правда

не хотела, — подхожу ближе и заглядываю в глаза. — Плохая была идея с ремонтом.

Ты злишься?

— Нет, — качает

головой. — Надеюсь, теперь ты будешь верить моим решениям.