Марат уговаривает

померить какие‑то штаны, куртку. Всё это смотрится жутко нелепо, но, к

моему удивлению, ткань оказывается мягкой на ощупь, а крой удобным. Тело

расслабляется, напряжение последних минут чуть отступает.

— Жди здесь,

сейчас ещё обувь принесу, — бросает Марат и уходит, оставив меня в тесной

примерочной.

Остаюсь одна.

Чужой взгляд на коже — внимательный, будто осязаемый, липкий, как паутина. В

отражении зеркала — холодные стальные глаза. Они без стеснения изучают меня,

сканируют, оценивают.

Он стоит у входа в

примерочные, облокотившись на стену. Собранный, жёсткий пятидесятилетний

мужчина. Неуловимо знакомый. Выправка, взгляд, чёткость движений явно указывают

на его сферу деятельности. Он точно частый гость в военном магазине — пахнет от

него кожей, оружейной смазкой и чем‑то ещё, едва уловимым, но знакомым: так

пахли отцовские друзья, когда приходили к нам в гости.

— Злата? — подойдя

ближе, спросил мужчина.

Я настороженно

кивнула, инстинктивно сделала шаг вглубь примерочной, прижимая к груди

камуфляжную куртку. Сердце забилось чаще, ладони слегка вспотели.

— Не узнала? — он

слегка улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

Я помотала головой

в ответ.

— Я дядя Андрей,

отец Жени.

Точно! Дядя

Андрей! Папин друг, у которого свой стрелковый клуб. В памяти всплывают картинки:

шкафы с оружием, запах пороха, мишени на стене и жутко неудобные наушники, без

которых почему-то нельзя стрелять.

— Здравствуйте, —

хоть я его и вспомнила, но напряжение никуда не ушло. В горле пересохло. — А

что вы здесь делаете?

— Да вот, арсенал

решил пополнить. Мы же в том году чемпионат выиграли! На новый уровень выходим,

— в голосе — нескрываемая радость. Он всегда гордился своей женской сборной по

стрельбе.

— Женька золото взяла. Я всегда знал, что из неё выйдет толк, —

продолжает хвастаться. — Ты‑то как? Толя звонил мне на той неделе, сказал, что

ты пропала. А ты вот она, живая и невредимая.

Чёрт. Ему папа тоже звонил. Вот и что мне теперь

сказать?

В животе

завязывается тугой узел тревоги.

— Злата, — голос

Марата разрезает воздух, как нож масло, — может, представишь мне своего

знакомого?

Воздух мгновенно

накаляется. Искры между мужчинами так и летят. Дядя Андрей хмурится, Марат

поджимает губы, выжидающе смотрит на меня. От его взгляда по спине пробегает

холодок.

— Андрей

Владимирович, знакомьтесь, это Марат, он… — теряюсь и перевожу взгляд на

Марата. — Андрей Владимирович — папин друг.

Мужчины пожимают

руки. Рукопожатие короткое, жёсткое. Неловкость продолжает витать в воздухе,

как статическое электричество перед грозой. Теперь сканирующий взгляд дяди

Андрея достаётся Марату. Я хватаю Марата за руку, стараясь удержать от резких

движений. Тёплые, сильные пальцы сжимают в ответ, и от этого становится

спокойнее.

— Как я понимаю,

Толя не в курсе, что у тебя появился кавалер? — холодно усмехается папин

знакомый, заметив, как наши пальцы переплетены. — С ним зависала, не

предупредив родителей?

— Нет! — слишком

резко восклицаю, и в глазах дяди Андрея появляется ещё больше вопросов. Щёки

пылают, дыхание сбивается.

В панике

оглядываюсь на Марата, который стоит рядом с невозмутимым видом. С мольбой

смотрю в его тёмные, искрящиеся весельем глаза.

— Вы правы,

познакомиться мы ещё не успели, — вдруг спокойно отвечает Марат. — Как раз

ехали к родителям Златы, когда попали в небольшую аварию.

Куда?! Что он такое несёт!

Кровь приливает к лицу, в ушах шумит, мурашки

пробегают по спине.

— Но в выходные мы

обязательно к ним приедем. Правда, любимая? — с хладнокровным видом добавляет и

обнимает за талию покрепче. Тепло его руки сквозь ткань куртки проникает под

кожу, заставляя сердце биться чаще.

С трудом сглотнув

комок в горле, глухо говорю «да».

Марат отправляет

меня переодеваться обратно, уводит дядю Андрея в сторону, что‑то ему говорит. Я

остаюсь одна, прислушиваясь к приглушённым голосам за шторкой. В голове стоит

гул, мысли путаются.

Он расскажет отцу. Точно расскажет!

— Никогда ещё

Штирлиц не был так близко к провалу, да, Кукла? — слышу насмешливый голос

Марата за шторкой.

— Что ты ему

сказал? — отдёргиваю шторку, забыв застегнуть платье.

— Что надо, то и

сказал, — хитрый взгляд пробегает по примерочной, задерживается на отражении

моей спины в зеркале. — Повернись, помогу.

Нужно отказаться,

но я поворачиваюсь и убираю волосы с шеи, чтобы ему было удобнее. Пальцы тянут

собачку молнии, даже не прикасаясь к коже, от чего чувствую лёгкое

разочарование и злость на саму себя. Я не должна хотеть его прикосновений.

— Так что ты ему

сказал? — снова спрашиваю повернувшись. — Ты не понимаешь, дядя Андрей

обязательно позвонит папе и расскажет, что нас видел.

Этот придурок

только плечами пожимает, будто ему всё равно, хотя совсем недавно доказывал,

что про моё местоположение никто не должен знать.

Мы заезжаем ещё в

несколько магазинов. Марат покупает всё без разбору, чётко по списку.

— У, обои? —

удивлённо смотрит в список. — Решила сделать ремонт?

— Хотела тебя

позлить! — восклицаю не выдержав. — Ты же сам видишь, что половина этого на фиг

не нужно. Зачем?

— Из принципа,

Кукла, — в глазах мелькает упрямое выражение. — Я куплю всё, что ты тут

написала, поняла? И ты найдёшь применение каждой вещи.

— А если не найду?

— Тогда это сделаю

я, — его голос понижается до опасного шёпота. — Например, бельевой верёвкой

можно привязать к кровати одну строптивую Куклу.

Щёки пылают от его

намёков. Прекрасно понимаю, что он тоже хочет меня позлить, но тело реагирует

само: по спине бегут мурашки, дыхание сбивается, в животе порхают бабочки.

— У меня в списке

нет верёвки, — замечаю я, ловя ехидный взгляд.

— Жаль, — шепчет

на ухо, обжигая дыханием. — Но если идея понравилась, можем купить.

Мурашки бегут по

коже от его близости. Запах его одеколона — древесный, с лёгкой горчинкой —

заполняет пространство вокруг, мешая мыслить здраво. Его намёки кажутся такими

порочными, что смущение накрывает с головой.

— Отличная идея! —

в голосе звучит фальшивая уверенность и ехидство. — Привяжу тебя к батарее и

заставлю делать ремонт!

Смеётся, гад.

Весело, беззаботно, будто услышал смешную шутку.

— Ты сейчас

досмеёшься! — топаю ножкой для убедительности. — Во всём доме ремонт делать

будешь. Свинарник, а не квартира!

— А смысл? –

равнодушие скользит в голосе.

— В чём? В

ремонте? — кивает в ответ. — Будет чистенько и красиво.

— Это общага,

Злата, — вздыхает он, и в его голосе слышится такая усталость, будто он уже

сотню раз объяснял это — Там всё общее. Замок в ванную, лампочки, обои на

стенах…

Марат ловит мой

взгляд, полный сомнений, и разжёвывает, как ребёнку, терпеливо с ноткой горечи:

— Пойми, никто не

хочет вкладываться в общее. Новый замок в туалет Петрович сломает по пьяни,

красивые обои на кухне заляпает жиром баба Клава, когда будет жарить котлетки

или печь пирожки. Стены в коридоре разрисуют дети, а какой‑нибудь крутой

смеситель, который ты сейчас захочешь купить, доломает Рустам.

Я хмурюсь,

скрещиваю руки на груди.

— Неужели все они

не хотят что‑то изменить? — настаиваю я. — Ни за что не поверю, что бабу Клаву

устраивает жить в таких условиях!

— Может, и не

устраивает, — Марат пожимает плечами, и я замечаю, как его пальцы сжимаются на