— Я согласна, Коля, — сказала она. — Хочу выйти за тебя. Думала все это время, сердилась на тебя и все равно ждала, когда вернешься.
Я потянулся к ней, однако Вера удержала меня за руку, заставляя дослушать. Рассказ о прежней жизни она по-прежнему понять не могла. Несколько раз решала отказаться от свадьбы: боялась, что однажды я исчезну и она останется ждать, даже не зная, жив ли я. Но когда представляла, как сейчас скажет мне уйти, становилось еще тяжелее.
— Только больше так со мной не молчи, — попросила она. — В Нижнем ты расспрашивал меня обо всем, а я и понятия не имела, что ты скрываешь. Мне это было очень обидно.
Я сказал, что понимаю. Вера покачала головой, словно сомневалась, и сама придвинулась ко мне. Я обнял ее, уткнулся лицом в волосы и некоторое время ничего говорить не мог. Она гладила меня по плечу, потом тихо засмеялась: я опять стиснул ее так, что стало трудно дышать.
Когда вернулись к чаю, Вера спросила, где мы будем жить и как устроим комнаты. Ей требовалось место для книг лавки и образцов; бросать торговлю она собиралась не больше, чем я — завод. Я начал объяснять, какие комнаты можно приготовить на Большой Зелениной. Засиделись допоздна, а перед уходом решили венчаться третьего ноября.
У Бурова я побывал на следующий день. Григорий встретил меня приветливо, предложил сесть и почти сразу назвал шесть тысяч рублей. Я переспросил, за что именно он готов их заплатить, и получил приготовленный проект договора.
Буров покупал исключительное право продажи ладогинских экипажей на пять лет. Сами машины он оплачивал отдельно. Торговые представители, поездки, показы, переписка с покупателями — все это принимал на себя. Рядом с проектом лежали настоящие запросы; две фирмы я знал, к третьей давно собирался обратиться.
Я прочел первое письмо, затем второе. При таких деньгах можно было приобрести станки, которые я разглядывал на выставке, перестать занимать оборудование подолгу из-за неудобных приспособлений, подготовить запас. Шесть тысяч Буров обещал внести после заключения договора. Я положил письма на стол и вернулся к условиям.
Обязательную закупку Григорий предлагал установить в два экипажа ежегодно. Остальные собирался брать по мере сбыта, при этом прямо продавать машины другим покупателям завод лишался права. Я уточнил этот пункт. Буров подтвердил: за возможность вести всю торговлю он и платит.
— Две машины я вам продам и по обычному заказу, — сказал я. — Для исключительного права нужно другое число. Или ограничим договор Петербургом и одним годом.
— За год я только людей расставлю и покупателей соберу, — возразил Буров. — Потом вы начнете принимать их прямо на заводе. Я хочу успеть вернуть деньги и заработать.
Я понимал, почему тот настаивает. Торговля требовала расходов, а подготовленного покупателя действительно можно было потерять в последний момент. Я предложил закреплять за Буровым приведенные им заказы, обсудил отдельные города, но по всему будущему выпуску соглашения мы так и не нашли.
Проект я взял до утра. Дома долго считал, перечитывал письма, снова раскрывал перечень оборудования с выставки. Вера, занятая своими счетами, спросила, что я думаю о предложении. Я ответил, что деньги хорошие, а пять лет слишком долгий срок.
Потом достал расчет для мукомольного товарищества. Если пайщики подтвердят хотя бы первоначальные три машины, покупателей уже будет больше, чем Буров обязуется обеспечить в первый год. Я мог расширять завод, но при предложенных условиях все равно зависел бы от того, сколько экипажей захочет заказать единственный торговец. Я отложил проспект станка, к которому возвращался весь вечер, и написал встречные условия.
Буров их отклонил. Однако через несколько дней вызвал Аркадия и заказал грузовой экипаж к маю, за полторы тысячи рублей. Первая машина работала, Шатов с ней освоился, и для второй тоже нашлось дело. Семьсот пятьдесят рублей аванса поступили отдельно; из прежних свободных денег Лаптев к ним пока ничего не прибавлял.
К концу октября счетовод свел завершенные заказы. После материалов, жалованья, доставки и прочих расходов шесть двигателей принесли тысячу шестьсот рублей, два экипажа — тысячу. На пробе обслуживания заработали двести. С прежними четырьмястами, за вычетом пятидесяти рублей на июльскую поездку, свободными оставались три тысячи сто пятьдесят.
Я долго смотрел на итог. Когда рассчитывались с долгом Бурову, в этой комнате я больше всего боялся услышать, что придется искать еще деньги. Теперь Лаптев ждал моих распоряжений. Я попросил выписать четыреста рублей на личные нужды и тут же сообщил, что женюсь.
Лаптев снял очки и поздравил меня. Сказал несколько теплых слов, которых я от него прежде почти не слышал, затем спросил, известны ли расходы на свадьбу. Я рассмеялся и признался, что Вера уже считает их точнее, чем я сам.
На оснастку назначили триста пятьдесят рублей. Еще двести пятьдесят добавили к авансу Бурова: вместе получалась тысяча на изготовление нового экипажа. В запасе оставалось две тысячи сто пятьдесят. Ежемесячные поступления от Елисеевых учитывали отдельно, вместе с расходами на продолжающееся обслуживание.
Из личных денег я отложил ближайший платеж по семейному дому. Прежнее обязательство сохранялось, хотя заводской долг был погашен. Остальное мы с Верой распределяли уже вместе: приготовление комнат, необходимые покупки, венчание, угощение. Деньги лавки Вера оставила в своем деле; закупки и выручку по-прежнему вела сама.
Кольца выбирали вдвоем. Я сперва остановился у дорогих, но Вера попросила показать простое, которое удобно сидело на пальце. Она несколько раз согнула руку, проверяя, будет ли мешать, и подняла на меня глаза. Я вдруг представил эту руку с кольцом у себя на плече, попросил такое же для себя и больше выбирать не стал.
Третьего ноября я проснулся затемно. Полежал, прислушиваясь к дому, потом встал и открыл приготовленный футляр. Кольца были на месте. Я закрыл его и усмехнулся собственной проверке, но через час все равно попросил Аркадия убедиться, что футляр взяли.
В церкви я первым увидел Глухова с Михаилом. Оба были непривычно нарядны, Михаил то и дело одергивал рукава. Розен разговаривал с Елизаветой; Аркадий старался устроить трость так, чтобы она никому не мешала. Я поздоровался, оглянулся на дверь и заметил Веру.
Она остановилась ненадолго, поправляя край одежды, затем подняла голову. Я пошел ей навстречу. Хотел сказать, как она хороша, но произнес что-то совсем обыкновенное, а Вера улыбнулась и взяла меня под руку. Я почувствовал, как дрожат ее пальцы, и от этого сам успокоился.
Во время венчания она стояла совсем близко. Я слышал ее дыхание, видел каплю воска возле руки и старался следить за службой. В какой-то миг Вера взглянула на меня с той же серьезностью, с какой говорила о согласии, и я сжал ее ладонь. Здесь, перед людьми, которые знали меня Николаем, она все равно держала меня за руку.
За столом я то и дело искал ее взгляд. Слушал поздравления, благодарил, отвечал на вопросы и забывал, что хотел сказать, если Вера поворачивалась ко мне. Елизавета заметила это и однажды повторила вопрос так громко, что засмеялись ближайшие гости. Я засмеялся вместе с ними, даже не пытаясь оправдаться.
Позже Вера напомнила о свадьбе Марии и Мельникова. Тогда ей пришлось самой вытаскивать меня танцевать, а я сперва двигался так осторожно, будто опасался что-нибудь сломать. Я протянул ей руку, пока она еще говорила. На этот раз приглашать меня дважды было незачем.
Поселились на Большой Зелениной, в двух приготовленных комнатах. Вера привезла книги, несколько коробок, одежду; вечером выяснилось, что для всего этого требуется гораздо больше места, чем я предполагал. Я переносил вещи, освобождал полки, несколько раз спрашивал, куда поставить одну и ту же коробку. Наконец Вера усадила меня рядом, сказала, что остальное подождет до утра, и положила голову мне на плечо.
Первую настоящую ссору мы устроили из-за ужина. Я задержался с покупателем, затем стал проверять расчет и вернулся домой, уверенный, что объяснение займет минуту. Вера сидела над счетами лавки. Стол уже убрали, еда остыла, и на вопрос, почему она еще работает, жена посмотрела на меня так, что я замолчал.
