Корнеев поздоровался с Глуховым, спросил Мишу о работе и подошёл к машине. Он и раньше так обходил завод перед тем, как явиться ко мне в контору. Я уже ждал замечания о чём-нибудь недоделанном, когда он обернулся к Бурову и попросил дать ему время на осмотр.

Наш водитель, Антон Лукич Шатов, положил на сиденье журнал рейсов и записи об уходе за машиной. За эти месяцы бывший возчик научился по звуку мотора замечать неладное, находить ослабшие крепления и вовремя останавливаться. Теперь он показывал Корнееву, где и когда что подтягивал, смазывал или менял.

Осмотр занял больше часа. Павел Фомич проверил передачу, крепления и соединения трубок. Двигатель пустили холодным, прогрели, потом нагрузили экипаж. Шатов проехал по двору и по улице, вернулся, заглушил мотор, выждал и снова завёл.

Я отвечал на вопросы, то и дело пускаясь в объяснения, которых от меня не требовали: почему мы выбрали именно такое устройство, что пришлось изменить. Корнеев выслушивал и снова нагибался к машине.

Буров захотел узнать, чем её вал отличается от тех, что треснули на переносных установках. Я принёс чертежи и показал разницу: у облегчённого узла были другие размеры и опоры, а в экипаже мы оставили прежний, с которым он всё это время возил грузы. Корнеев сверился с журналом, уточнил несколько размеров и отложил листы.

— Машина исправна, — сказал он Бурову. — Ухаживали как следует. Можно брать.

Я не ожидал, что мне будет так приятно это услышать. Павел Фомич знал, куда смотреть.

В конторе Буров предложил тысячу двести рублей с оплатой при передаче. Мы оговорили, что вместе с экипажем он получает принадлежности, запасные части по списку, инструмент и записи об уходе. Чертежи и заводская оснастка оставались у нас. Я настоял, чтобы договор позволял нам и впредь строить такие машины. Купец согласился: ему был нужен готовый экипаж.

Ежедневно ставить его на майский маршрут, который мы не сумели получить, Буров не собирался. У него хватало срочных доставок с заранее приготовленным грузом и заказчиков, готовых доплатить за скорость. Для остальных поездок оставались лошади, а ремонтом мог заняться Корнеев. Мне приходилось искать машине работу; Буров уже знал, какую ей поручить.

Передачу назначили на двенадцатое июня. Пока Лаптев переписывал условия, я просмотрел перечень принадлежностей, проверяя, не вписали ли туда чего-нибудь из заводских приспособлений, и подписал соглашение.

После отъезда купца ко мне подошёл Шатов. Снял кепку и сразу спросил, будет ли для него постоянная работа. Буров уже предложил ему перейти вместе с машиной: Антон Лукич знал её устройство и все повадки, учить другого не пришлось бы.

На заводе для него находились лишь отдельные поручения, на прежний заработок их не набиралось.

— А другой экипаж скоро строить будете? — спросил он.

— Пока не собираемся, Антон Лукич. Заказчика нет.

Шатов помял в руках кепку.

— Тогда пойду к Бурову, Николай Андреевич. Дома надо знать, на что рассчитывать. И за прежние дни рассчитайте, пожалуйста.

— Лаптеву скажу. Сегодня получите.

Я ещё постоял возле него, собираясь что-то добавить. Вместе с экипажем уходил водитель, которому уже можно было спокойно доверить машину и груз.

Лаптев сверил отработанные дни и выдал деньги из отложенной на жалованье суммы. Шатов расписался и вернулся заканчивать перечень принадлежностей.

Утром двенадцатого июня я сперва зашёл к Глухову. На верстаке лежали готовые втулки. Миша принёс результаты промеров и показал, какие детали проверял сам. Мы осмотрели партию и велели готовить её к отправке.

На токарном уже обрабатывали следующую деталь. Я задержался возле станка, глядя, как из-под резца выходит стружка, пока Миша укладывал мерительный инструмент.

К приезду Бурова Лаптев свёл все поступления и расходы. После расчётов с людьми и закупок для принятых заказов у нас оставалось тысяча шестьсот рублей. Купец заплатил тысячу двести за экипаж; мы прибавили столько же из кассы и вернули ему все две тысячи четыреста.

Лаптев проверил отметку о получении денег и передал обязательство мне. Я прочёл его стоя, ещё раз посмотрел на подпись Бурова. После уплаты долга у нас оставалось четыреста рублей, а ближайшие заказы были обеспечены и материалом, и деньгами на жалованье.

Во дворе Шатов укладывал инструмент. Корнеев, приехавший принимать экипаж, сверял принадлежности со списком. Я показал ему запасные части и отдал записи об уходе; сведения о работе двигателя мы заранее переписали для себя.

Следом за мной вышел Миша. Глухов остановился в дверях цеха.

Машина завелась привычно. Шатов прислушался к мотору, проверил управление и посмотрел на меня. Я только тогда заметил, что всё ещё стою перед колесом, и отошёл.

У ворот Антон Лукич пропустил подводу с нашими втулками, потом выехал сам. Я стоял на тротуаре, пока экипаж не скрылся за поворотом.

Вернувшись во двор, заглянул в сарай. На полу осталась деревянная подкладка, которую мы клали под домкрат. Я поднял её и отнёс к инструменту.

До вечера нашлось немало дел: мы с Глуховым разобрали очередь ремонтов, я ответил на письмо заказчика, просмотрел записи по повреждённым валам. Несколько раз ловил себя на том, что прислушиваюсь к воротам: в это время обычно возвращался Антон Лукич.

Когда я пришёл к Вере, в лавке ещё были покупательницы. Она кивнула мне и продолжила показывать перчатки. На краю прилавка громоздились коробки с только что привезёнными лентами. Я снял пальто и спросил, куда их поставить.

Вера объяснила, как разобрать товар. Я сверял обозначения на коробках, отделял тёмные ленты от светлых и складывал упаковку. Она изредка показывала, куда переставить очередную стопку, не прерывая разговора с покупательницей. Я любил наблюдать за ней в лавке: с какой уверенностью она подбирала оттенок, как умела настоять на своём и в то же время не обидеть даму, которой хотелось совсем неподходящей вещи.

Когда посетительницы ушли, Вера закрыла последнюю коробку.

— Продал?

Я рассказал о расчёте, о четырёхстах рублях, оставшихся в кассе, и о Шатове.

— А с заказами теперь успеете? — спросила она.

— Сегодня втулки отправили. Те самые, из-за которых станок оставили.

Вера подошла и обняла меня. Я прижал её к себе, и мы постояли возле прилавка, слушая стук колёс за открытой дверью.

— Всё посчитали, денег хватило, — сказал я. — А в сарай заходить тошно.

Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть мне в лицо.

— Мне тоже жалко. Я уже придумала, что возьмём с собой осенью. Остановились бы где-нибудь, пообедали. Хоть раз ты не спешил бы обратно на завод.

Я помнил этот разговор и дорогу, по которой мы собирались ехать. Пока обсуждали, казалось, что остаётся только дождаться хорошего дня.

— Я другую сделаю… — начал я и осёкся.

— Ты и так об этом думаешь.

— Только когда — не знаю.

Вера кивнула и снова прижалась ко мне. Ей нравилось ездить рядом, оглядываться на прохожих и просить, чтобы я прибавил ходу. Я обнял её крепче.

Позже, когда мы убирали товар, я передал поклон Трефиловой. Рассказал, что наконец отвёз ей рисунок и объяснил, почему поездки не будет.

Вера помнила про обещанные обозначения.

— И что же, понравился ей рисунок?

— Кажется, да. Только прождала она его больше года.

Вера усмехнулась и подала мне пустую коробку.

Лавку мы закрыли позднее обычного. Вера предложила чаю, и я остался. Пока она хлопотала в задней комнате, я сидел за маленьким столом и слушал, как звякают чашки.

Она устроилась напротив и попросила рассказать об осмотре машины. Я начал с Корнеева: как неловко было отвечать на его вопросы и как обрадовался его похвале. Потом вспомнил Шатова, покупателей, Аркадия на конюшенном дворе. Вера слушала, иногда спрашивала, а когда чай остыл, подлила горячего.