Лосев приехал в мастерские утром, оглядел ящики, приготовленные на случай эвакуации, и велел распаковывать инструмент. Я переспросил, остаемся ли мы на прежнем месте. Подполковник с удивлением взглянул на меня и подтвердил: остаемся, к вечеру ждут очередной эшелон с оборудованием. Я сам принес клещи, выдернул первый гвоздь, затем позвал мастерового — слишком уж дрожали пальцы.

Когда официально сообщили об успехе, я перечитал известие несколько раз. Мукден оставался за русской армией, дорога на север действовала, захватили пленных и орудия. Сражение стоило тяжелых потерь, но окружить и разгромить армию противнику не удалось. Напротив, японцам пришлось выправлять положение после неудачного обхода.

Михаил принес еще одно донесение, положил рядом и спросил, прочел ли я главное. Я кивнул. Парень улыбался, устало потирая лицо, а я вдруг обнял его за плечи и прижал к себе. Михаил сперва растерялся, потом хлопнул меня по спине, как равного, и мы оба некоторое время стояли посреди комнаты, мешая человеку, пришедшему за подписью.

Передав дела, я телеграфировал Вере день отъезда. В Петербург вернулся уже весной; жена встречала меня на вокзале с Аркадием. Увидев ее, я ускорил шаг, бросил чемодан у ног друга и обнял. Она держалась крепко, почти сердито, потом отстранилась, оглядела мое лицо и снова прижалась ко мне.

Дома дети сперва смущались. Павел показывал свои рисунки и все время следил, слушаю ли я, Анна долго сидела у меня на коленях и требовала, чтобы я оставался на месте. Вечером, когда оба уснули, Вера попросила рассказать о Шатове. Я объяснил, как шло лечение, потом заговорил о Потапове и умолк. Жена пододвинулась ближе и взяла меня за руку.

Мукденский успех изменил положение сторон, но мир наступил позже. Я следил за сообщениями, расспрашивал знакомых о переговорах и всякий раз искал в газетах сведения о Второй эскадре. Японцы сохраняли сильный флот и занятые позиции, русская армия продолжала получать подкрепления. Новые бои могли стоить обеим сторонам еще многих людей, а обещать скорый решительный исход теперь было труднее.

Посредничество американского президента приняли раньше, чем я помнил. Японии предстояло пополнить поредевшую армию и искать новые дорогие займы для продолжения кампании. Российская сторона соглашалась обсуждать ее преобладание в Корее и судьбу захваченных портов: Токио мог закрепить существенные приобретения, завершив войну. В Петербурге решили воспользоваться сухопутным успехом и начали переговоры. В газетах спорили об этом горячо, иногда с такой легкостью назначая новые наступления, что я закрывал лист и откладывал его подальше.

Во второй половине апреля заключили перемирие. Эскадре, находившейся у берегов Индокитая, передали приказ прекратить дальнейший поход на север. До заключения мира ей предстояло оставаться в южных водах. Я принес газету домой, положил перед Верой и показал сообщение, почти ничего не объясняя.

Она прочла, подняла глаза и спросила о Цусиме. Я рассказал ей об этой катастрофе еще до поездки, но теперь заново произнести знакомое название оказалось трудно. Сел рядом и сказал, что в прежней истории эти корабли пошли дальше. Вера снова посмотрела на газету, потом спросила, когда они смогут вернуться домой. Я ответил, что пока ждут соглашения, и до самого лета покупал вечерние выпуски, даже если утренние газеты обещали скорое завершение переговоров.

Мирные условия согласовывали до лета. Россия признавала преобладающие интересы Японии в Корее и соглашалась, с согласия Китая, передать арендные права на Порт-Артур и Дальний. Японские приобретения по южной железной дороге ограничили линией до Ляояна; права на ее северную часть сохранялись за русской стороной. Из остальной Маньчжурии армии должны были уйти, восстановив китайское гражданское управление.

Сахалин оставался российским целиком. Японцы так и не высадились на острове, а русская армия завершала войну, удержав Мукден и снабжавшую ее дорогу. Уступки по портам обсуждали тяжело, но перечень потерь был короче того, который я помнил. После заключения мира эскадре приказали возвращаться. Я вырезал опубликованные условия и сообщение о кораблях, сложил рядом и убрал к личным бумагам.

Осенью я повез Веру и Павла в Кронштадт смотреть вернувшиеся корабли. Стоял рядом с ними, разглядывал через подзорную трубу палубу одного из броненосцев, различал людей у борта. Матросы занимались обычными работами, кто-то переговаривался, кто-то переносил свернутый конец. Я опустил трубу и еще раз прочел название: «Князь Суворов».

— Этот тоже погиб? — тихо спросила Вера. Она смотрела на меня, а сын пытался разглядеть корабль с берега.

Я кивнул и передал трубу Павлу. Сын долго прилаживался, вертел ее, пока я не помог навести. Потом радостно объявил, что видит матроса. Я держал его за плечо и смотрел на броненосец уже просто так, щурясь от ветра.

Шатов вернулся позже. Ходил еще тяжело, однако уже расспрашивал о занятиях с новыми водителями. Буров предложил ему пока работать в Петербурге, и я поддержал это решение. Когда мы встретились на заводе, Шатов первым делом попросил показать машину очередного выпуска, а после осмотра уселся на скамью и стал подробно объяснять, что в полевых условиях следовало бы изменить.

Работникам, прошедшим войну, давали время отдохнуть, но многие приходили в мастерские раньше назначенного. Михаил привез записи, которые теперь разбирали всем техническим составом. Я попросил сохранить и журналы Потапова. Его семье товарищество назначило помощь; письмо сыну, оставшееся среди вещей, передали вместе с остальным.

К концу года в контору поступил запрос из Швеции. Торговый дом из Гетеборга интересовался грузовыми автомобилями и двигателями, просил прислать условия испытательной покупки и сведения о ремонте. До него дошли отзывы о работе русского оборудования на востоке, затем представитель осмотрел машины в Петербурге. Теперь речь шла о приезде покупателя на завод.

Аркадий прочел письмо вслух, потом положил передо мной. Я перечитал вопрос о запасных частях и вспомнил сломанный вал на испытаниях. Несколько лет назад одна неудачная поковка едва не лишила нас большого заказа. Теперь от качества таких поставок зависели десятки машин, и покупателей становилось больше.

В тот же день обсуждали участие товарищества в новом кузнечно-механическом производстве. Предстояло наладить выпуск нужных поковок и обработку частей, завести место для проверки материала, заключить длительные договоры с поставщиками металла. На это шла часть заработанного по исполненным заказам. Серов просил уточнить расчет, Глухов — показать помещение, Михаил уже приготовил перечень деталей, которые чаще всего приходилось заменять в поле.

Я убрал шведское письмо в папку предстоящей встречи и развернул чертеж нового цеха. Глухов придвинул лампу, положил рядом свой список и сразу указал, где потребуется больше места. Я взял карандаш, исправил размер и позвал Михаила ближе. На другом конце стола Аркадий уже составлял ответ в Гетеборг: покупателя приглашали приехать в январе и самому выбрать машину для испытания.

1906–1940 годы. Петербург.

Я спустился во двор раньше, чем шведский покупатель успел закончить осмотр. Эрик Линд стоял у третьего грузовика в ряду и пальцем оттирал снег с заводской таблички. Две машины возле ворот уже прогрели, приготовили к поездке, а эту собирались отправлять на склад.

— Возьмем ее, — сказал Линд через переводчика. — Вы писали, что позволите выбрать любую из принятых заводом. У этой приемка закончена?

Михаил ответил утвердительно и пошел за журналом. Я успел заметить царапину на борту, оставшуюся после погрузки, и едва удержался от предложения заменить кузов. Швед уже проверял, удобно ли подняться к сиденью. Сухощавый, с длинными покрасневшими пальцами, он больше походил на хозяина небольшого склада, чем на человека, представлявшего торговый дом.