За перегородкой учили иностранных механиков. На стенде стоял силовой модуль, рядом лежали снятые части; преподаватель ждал, пока слушатель закончит проверку. В сборочном корпусе готовили зарубежную партию. Некоторые модели выпускали по лицензии на других континентах, а ответственные узлы, новые разработки и оборудование заказывали здесь.

В эти дни я добрался до последнего отраслевого отчета. Россия снова занимала первое место в мире по общему выпуску автомобилей. Среди крупнейших изготовителей было несколько самостоятельных отечественных групп; в воздушном транспорте их преимущество оказалось еще заметнее. Я сверял цифры, возвращался к таблицам и в конце концов сохранил копию. Захотелось оставить ее себе, хотя до аварии я редко интересовался такими обзорами.

У окна над цехом простоял дольше, чем собирался. Внизу работали люди, стояли тележки с инструментом, готовились к отправке ящики. Все было мне знакомо по нынешней работе, однако я вспоминал Лаптева, который отделял покупательские авансы от свободных денег, и Глухова, задержавшего срочную работу из-за неподготовленного инструмента. Как же хотелось провести их здесь, дать рассмотреть машины, показать, сколько людей теперь занимается нашим делом.

За обедом Антон спросил, почему я все время улыбаюсь. Я подумал, как объяснить, и сказал, что рад вернуться. Он посмотрел внимательнее, кивнул и передвинул ко мне хлеб. Мы немного помолчали, затем заговорили о ближайших работах, и я поймал себя на том, что уже рассчитываю, когда смогу взяться за свою часть.

Первый полет после больницы назначили на июнь. Врач разрешил мне лететь пассажиром; о возвращении к испытательной работе предстояло говорить позднее. Управлять должен был Антон. Взяли серийную машину, хорошо знакомую обоим, заранее согласовали маршрут и утром еще раз проверили погоду.

Отец с матерью ждали за городом. Сестра собиралась к обеду и уже дважды напомнила о вещах, которые я обещал привезти. Я сложил их в сумку, потом достал отпечатанную для меня семейную фотографию 1969 года. На ней были мои дети, пережившие мою смерть, взрослые внуки и маленький Сергей на руках у Виктора. Я проверил, хорошо ли защищен угол рамки, застегнул сумку и вышел.

На площадке обошел машину кругом. Антон подождал, затем сам открыл лючок, заметив, куда я смотрю. Я проверил знакомое крепление, закрыл крышку и сел в кресло. Колени согнулись легко, ремень застегнул с первого раза. Вспомнил, как Павел помогал мне подняться в кабину опытного грузовика, и осторожно расправил плечи. Столько лет приходилось просить подать руку. Теперь хотелось двигаться просто ради самого движения.

После проверки Антон получил разрешение, и мы поднялись над площадкой. Я невольно вдавил ладони в подлокотники. Помнил десятки таких взлетов, знал, что увижу дальше, но все равно смотрел вниз с почти детским недоверием. Под нами уменьшались крыши, поворачивали на перекрестке автомобили, расходились железнодорожные пути.

Я сам когда-то строил экипаж и радовался, что он вообще едет. Потом видел огромные заводы, отправлял машины за границу, спорил о новых двигателях, прожил до глубокой старости. Сейчас летел в автомобиле над Петербургом и никак не мог усидеть спокойно. Хотелось приложить ладонь к стеклу, наклониться еще ближе, разглядеть все сразу.

Впереди показалась Нева. Я узнал изгиб берега, стал высматривать знакомые кварталы и наконец нашел место старого завода. Отдельный корпус с этой высоты различался плохо, однако я знал, где он стоит. Там оставался первый экипаж, его маленький мотор, копия рисунка Шатова. Я представлял себе зал внизу и с трудом удерживался, чтобы снова и снова не показывать Антону одно и то же место.

По соседнему маршруту прошла пассажирская машина. Ниже и дальше летел грузовой аппарат. Я проводил их взглядом, узнал марку и вдруг расхохотался. Попробовал сказать, что все хорошо, но сперва пришлось перевести дыхание. Вот ведь сделали, черти! Сумели, довели, выпускают, летают на них каждый день.

— Ты бы видел себя сейчас, — сказал Антон. — Как будто первый раз поднялся. Я уже подумал, тебе плохо.

— Мне хорошо, — ответил я и снова посмотрел вниз. — Господи, как же мне хорошо. Можно еще немного вдоль реки? Если нам разрешат, давай чуть задержимся.

Он связался с диспетчером. Я слушал вполуха, высматривая город, и вспоминал, как мы считали рубли после продажи первой машины. Двести свободных, остальные уже обещаны за материал и работу. Тогда я боялся просрочить очередной платеж, сердился на Бурова, спорил с Глуховым. Сейчас внизу проходили поезда, над рекой летели российские машины, а на заводе принимали партию для иностранного перевозчика. Я мог дотронуться до панели перед собой и почувствовать, как работает одна из этих машин.

Мне захотелось позвать всех к окну. Михаила, который выбегал открывать ворота, Шатова, которому приходилось слушать каждую неровность первого мотора, Лизу с ее коробкой рисунков, Аркадия, вечно обещавшего вернуться раньше. Я помнил их молодыми, упрямыми, занятыми собственными заботами, и никак не мог вдоволь насмотреться на то, что продолжили их потомки.

Вытер лицо ладонью, уже почти сердясь на слезы. Подавался к окну, указывал Антону на машины, которые он видел каждый день, пытался рассмотреть знакомые улицы. Представил, как Вера поправила бы мне воротник перед поездкой и велела наконец смотреть наружу. Я так ясно услышал ее голос, что улыбнулся и еще немного посидел молча, разглядывая город за нас обоих.

За городом мы снизились к площадке. После короткой проверки сложили полетные части, и Антон вывел машину на дорогу. Я опустил стекло. Пахло прогретой травой, кто-то косил участок у обочины, за оградой заливисто лаяла собака. От ворот к нам уже шел отец.

Я выбрался, достал сумку и почти бегом подошел к нему. Обнял крепко, прижал к себе, потом отступил и засмеялся, увидев его удивление. Мать стояла на крыльце, сестра махала из-за открытой двери. Я поднял сумку, показывая, что привез обещанное, и позвал Антона зайти пообедать.

За столом все спрашивали разом. Сестра требовала рассказать о полете, мать подкладывала еду, отец уточнял, как прошла посадка. Я оглядел их, положил ладонь на отцовскую руку и заговорил, сбиваясь от нетерпения: хотелось рассказать все, пока перед глазами еще стоял город с высоты. В открытое окно донесся шум проходившей вдалеке машины. Я повернул голову, улыбнулся и продолжил рассказывать.